Маленький лидер
3 сентября 2023 г., 18:05
Пожелтевшие носки кед вымазаны в дорожной грязи и пыли. Следы травы на мешковатой одежде въелись в ткань намертво, руки такие же зелёные, а бонусом ещё и расцарапаны мелкими камнями. Саднят — это старперское слово Чонин выловил из лексикона Чана. Как и слово «лексикон», собственно.
Если бы подвернул ногу или хорошенько ударился чем-то при падении, точно сдох бы. Под красным небом травмы — последнее, к чему нужно стремиться.
Чонин бежит на адреналине. Он уже близок к тому, чтобы привыкнуть к этому чувству неумолимо приближающегося пиздеца — в конце концов он в этом уже полгода.
Фильмы про зомби нихрена не похожи на реальность. Реальность вообще полнейшее дерьмо — тут больно, страшно, тут красное небо давит на психику похлеще любых черноглазых мертвяков. А мёртвые мрази, между прочим, хорошо так психику трепают. Чонин уверен — не заработай его защитные механизмы именно таким образом, как они сейчас работают, — он бы умер одним из первых. Ну, присоединиться к родителям не так уж и плохо.
Но Чонин ссыкло, он умирать не хочет.
Никто не хочет, впрочем. Чан с Чанбином, вон, как два сторожевых пса по пятам ходят, будто бы думают, что смогут чем-то помочь или защитить. На деле просто на хвост упали, учуяв, что Чонин не собирается оставаться дома, дожидаясь смерти. Да и паршиво ему, по правде, дома было. Там всё напоминало о родителях и хотелось больше вскрыться, чем продолжать жить. Но опять-таки: Чонин ссыкло.
Тяжёлый рюкзак всё продолжает подпрыгивать и лупить по спине с каждым широким шагом — того и гляди лямки оторвутся от такого веса. Чонин наворовал в магазине много всякого. В основном консервов, несколько бутылок минералки-газировки, что на глаза попалась, взял какие-то макароны, рис и ещё что-то случайное, он даже не читал названия на упаковках. Знает, что взял больше нужного, но всё равно не смог остановиться. Этот магазин подозрительно не обворованный — на полках даже лежали давно сгнившие мясо и овощи.
Хотя правильно ли теперь говорить, что Чонин ворует? У магазинов больше нет хозяев, там никто ничего не продает. Человечество исчезло за считанные месяцы. А раз не продают и не охраняют — то и не кража это вовсе. Чонин добыл всё по совести, как в первобытные времена.
Бред.
Но в голове бредовые мысли в последнее время всё чаще заседают, вечно путаются-переплетаются, как узлы из этой красной верёвки для БДСМ. Как она называется-то?.. Надо будет спросить у Чана.
«Телефон» богомерзко трещит в кармане.
— Йена, приём. Слышишь?
По ту сторону по-родительски обеспокоенный голос Чана. Чонин ушёл немного слишком давно.
Зажать кнопку и начать говорить. У рации и телефона нет ничего общего, но они всё ещё ласково называют эти древние кирпичи «телефонами», как бы отдавая дань уважения умирающей цивилизации. Ей меньше полушага осталось, чтобы стать «умершей».
— Я иду. Не задрачивай.
— Я предлагал пойти с тобой, помочь...
— Мне не нужна помощь, мне нужно, чтобы вы не мешались под ногами, — под «вы» он, конечно же, имел в виду Чана и Чанбина. Старшие только-только начали выходить из прострации и наконец что-то делать, а не плестись бесполезным грузом за Чонином. По ним апокалипсис ударил сильнее, наверное.
Или это просто Чонину повезло, что он взял себя в руки так быстро, а нормальные люди должны выживать так, как Чан с Чанбином — машинально, ревностно оберегая остатки морали и цивилизации в своих головах.
Морали нет, она утонула в кровавом цвете неба. Её сожрали черноглазые и острозубые зомби.
Быть может, только Чонин так думает. Быть может, ему пришлось перепрыгнуть несколько ступеней взросления, поэтому он что-то упускает. Так много «быть может», но разве они имеют теперь значение?
Чану девятнадцать, он уже взрослый, его личность сформировалась — моралист, ответственный хён. Чанбину восемнадцать. Чонину едва-едва стукнуло пятнадцать, когда небо стало красным. Каждому из них пришлось столкнуться с жестокой, абсурдной реальностью: мертвецами, что выгрызают плоть острыми рядами зубов и расцарапывают шкуру звериными когтями, их чёрными глазами, в которых иногда светятся адские огни, и тотальным, безжалостным одиночеством выживших детей. Их родители мертвы. А у Чонина дома на столе так и остались лежать дурацкие валентинки, которые в его классе дарили каждому.
Чонин видел, как его маму рвут на части, видел, как в его отца вгрызаются острые акульи зубы. Слышал крики родителей, отчаянное «беги» и вопль боли. Но мозг сыграл с ним злую шутку — Чонин совершенно ничего не помнит. Он будто просто знает факты: вопль, слёзы, страх и боль, смерть родителей. Возможно, в тех кошмарах, которые он, проснувшись в слезах, не помнит, ему снится это. Возможно, когда он свыкнется с жизнью в апокалипсисе, его мозг снова сыграет злую шутку и разобьёт его, подбросив эти жуткие воспоминания. Ведь разве они могут быть не жуткими?
Чонин знает, что Чановы родители умерли тоже из-за мертвецов — попались зомби прямо в лапы, пытаясь добраться до дома. Чонин был с ним в одной комнате, когда Чану позвонила какая-то «тётушка Хевон» и траурным голосом сообщила: «Чани, твои родители не вернутся домой». История умалчивает о том, что стало потом с этой женщиной, а Чонин так и не нашёл в себе достаточно заинтересованности, чтобы хотя бы спросить, кем она вообще приходилась семейству Бан, от которого теперь остался один только Чан.
О родителях Чанбина никто не слышал. Они не выходили на связь с того самого дня, как небо стало красным. Чанбин, должно быть, лелеял надежду, что его родители живы. Чонин же склоняется к тому, что они тоже умерли, иначе обязательно попытались бы дозвониться сыну.
Кто из них не остался сиротой? Кому из них не пришлось внезапно повзрослеть? И всё-таки Чанбин с Чаном уже были взрослыми. Чонину же пришлось оперативно взрослеть в пятнадцать, когда в голове должен гулять ветер, а на уме должны быть сплошные учебники да конспекты — Чонин слишком маленький даже для того, чтобы начать прогуливать школу и прожигать жизнь. Он и сейчас понимает это — полгода назад он был настоящим ребёнком.
Но Чонин сейчас совсем на того ребёнка не похож. Он злобно запихивает жалость к себе куда поглубже и думает о насущном: о тяжёлом рюкзаке за спиной, о разодранной грязной одежде, которую впору бы уже выкинуть и сменить на что-то целое, о необходимости нормального оружия.
Чонину безумно хочется ограбить какого-нибудь мертвеца-копа или военного и отжать у него огнестрел. Или забраться в полицейский участок — тоже вариант. А то они как дети обходятся ломами, битами да ножами. С такими игрушками можно справиться с парочкой мертвецов, но если их будет слишком много, ты просто заебёшься размахивать палками. А если им придётся снова столкнуться с какими-то отморозками, как месяц назад на складе, то можно и вовсе сдохнуть.
Чонин обязательно озвучит это старшим: им нужно добыть оружие посерьёзнее, им нужен огнестрел. Но пока что он ещё немного подождёт, чтобы они наконец собрали раму.
Под ногами грязь, пожелтевшие носки кед оббиваются мелкими камнями гравийной дороги. Кроваво-красное небо над головой горит закатным заревом. Чонин бежит к их временному укрытию, к месту, где они остановились всего на несколько дней, чтобы позже снова двинуться дальше. Здесь их ждёт вялый перекус — Чонин знает, что он взял больше еды, чем они смогут съесть. Знает, что бо́льшую часть из этого им придётся оставить — тяжёлые пожитки никто с собой не носит, они слишком замедляют ход. Из ценного при себе — только руки да ноги. От всего остального смело можно отказаться, если того потребуют обстоятельства.
Зелёные пятна травы на одежде. Ободранные мелкими камнями руки. Снова шипящий «телефон» в кармане. Тревожно-обеспокоенный голос, что всё зовёт нелепой кличкой. Злое гарчание в ответ — точно пёс, а не человек отвечает. Чонин уже почти на месте.
Он останавливается, чтобы отдышаться. Смотрит на руки. Саднят.
***
— Терпи, — недовольным бурчанием вырывается из Чанбинового рта. Чонин и терпит. Когда дело касается первой помощи, он готов терпеть что угодно, лишь бы Чанбин делал своё дело. Не зря же он так долго штудировал свою медицинскую литературу — пусть использует знания на полную. А Чонин потерпит, ему не привыкать. Но только до тех пор, пока Чанбин не закончит. Они могут ругаться и спорить друг с другом до посинения, и всё же своими обязанностями никто не пренебрегает — Чанбин ответственно залечивает раны нерадивого макнэ-лидера, а Чонин терпеливо молчит в тряпочку, чтобы не мешать ему в этом. Но как только чужие руки заканчивают перевязывать ушибленный локоть, Чонин готов подорваться с места. Чанбин удерживает, тяжёлой рукой давит на плечо. Упрямый слепой баран. Увидел красную тряпку и пялит на неё без конца теперь. Вышвырнуть его — этого Хван Хёнджина — куда подальше, и дело с концом. — Убери руки, — цедит Чонин. Локоть болит до усрачки, но бесит точно не сильнее, чем Чанбинов идиотизм или Чонинова же ущемленная гордость. — Он здесь всё равно не останется. — Не уберу, пока ты не успокоишься. Я возьму всю ответственность на себя. Все его косяки — мои. — Ответственность? — смешок вырвался сам собой. — Какую, нахуй, ответственность? В рыцари заделался, спасаешь нуждающихся? Он опасен для нас. — Чонин... — Чанбинов взгляд тяжёлый, вперемешку просящий и предупреждающий. Он правда, в самом деле, не собирается уступать в этом. И он готов будет подраться с Чонином, если это понадобится. И ради кого? Ради какой-то смазливой неженки! Чонин точно не поймёт Со Чанбина до конца своих дней, и даже после смерти, став черноглазой тварью, он всё равно не поймёт. Если Чанбину так сильно хочется присунуть Хвану, это можно делать на стороне, не обязательно тянуть его под одну с ними крышу. Если Чанбину так хочется быть рядом с ним — скатертью дорога, никто не держит. — Чонин, — вторит Чанбину другой голос, усталый и почти по-отцовски убедительный. Чан появился в дверях вполне ожидаемо. Отголоски жизни до начала конца впились в сердце, грозясь порвать Чонина на куски прямо сейчас. Он называл Чонина родным именем так же редко, как называл Чанбина Чанбином, вместо короткого «Бин». Серьёзный до пизды. — Вы думаете, что я не прав, — не вопрос — утверждение. Очевидно, что старшие думают именно это. Чанбин привёл Хвана, потому что тот ему нравится, это тоже очевидно. Чан готов принять Хвана, потому что доверяет выбору Чанбина. Они же друзья. Между ними доверие. А вот между Чонином и Чанбином доверие треснуло и разбилось об эту белобрысую шпалу по имени Хван Хёнджин. И вряд ли теперь его можно склеить — независимо от того, останется Хван здесь или нет, между ними навсегда останется эта взаимная обида. Чонину семнадцать, он научился держать пистолет в руке, научился стрелять. Он научился перевязывать раны, штопать одежду, научился готовить, чинить рации, взламывать замки и убивать людей. Убей или будь убит — это единственный возможный сценарий, когда ты встречаешь другую группу выживших. Иначе никак, уже нет. С каждым днём остатки человечности в них неумолимо угасают. И даже Чан не исключение. Он не гордится этим, Чонин знает, но и его руки по локоть в крови. Хван Хёнджин может навешать любой лапши, и Чанбин ему поверит. Но разве можно два года выживать, оставшись с чистой совестью? Что такого он делал, что смог дотянуть до этого дня, когда его нашёл Чанбин? Он же слабак. — Йена, — Чан смотрит так же уставше, по-родному тепло, — ты действительно не прав. Мы были втроём два года, возможно, нам пора пересмотреть наши взгляды. Хёнджин будет нам полезен. В конце концов, до этого он был сам. Подумай только: насколько он ловкий и как быстро бегает, раз со своими белыми ручками смог дожить до сегодня? Руки Хвана не приспособлены к оружию. В словах Чана есть смысл, Чонин тоже думал об этом. Чонин хотел бы уступить. Но его душит зависть, а вместе с тем душу подъедает отвращение к самому себе: кем он стал, и кем он мог бы стать. Хван Хёнджин до смешного напоминает Чонина до начала конца. Теплично-солнечный мальчик, который ни шагу не делал от маминой юбки, и которого вдруг выбросило в жестокую реальность, где больше нет ни мамкиной юбки, ни комфортных условий. Вот только Чонин в ответ на такую оплеуху от жизни оскалился и вгрызся ей в руку, а Хёнджин каким-то чудом умудрился остаться всё таким же бесхребетным. Он и сейчас сидит у них на кухне, хлопает мультяшно-большими глазами, как у Бэмби, и ждёт вердикта. Чонинов крик наверняка слышен и на кухне, и Хван, должно быть, весь сжавшись, нервно перебирает по-девчачьи длинные патлы, надеясь, что гильотина всё-таки не опустится на его шею, и он сможет остаться. Чонину хочется верить в то, что Хван именно так и сидит. Споры идут по кругу, они повторяют одни и те же фразы, озвучивают одни и те же доводы. Чонин понятия не имеет, как долго они всё-таки выясняли отношения, но в конечном итоге каждый так и остался при своём мнении. И всё-таки шаткого компромисса они добились: Чан предложил испытательный срок для Хвана. — За каждый твой косяк, Бэмби, отвечать будет Чанбин, — единственное, что выплюнул Чонин Хёнджину, когда проходил мимо кухни на улицу. Чонину понадобится ещё полгода, чтобы перестать называть Хвана «Бэмби» и признать, что он всё-таки не настолько бесполезный, как ожидалось. И всё же он никогда по-настоящему не примет тот факт, что Чанбин променял то шаткое доверие, что было между ними, на смазливое личико. В мире, где ожившие мертвецы стали обыденностью, а смерть стала каждодневным спутником, иметь привязанности — самая большая слабость и верный путь в могилу.***
Перемирие. — Никому не всралось ваше вшивое перемирие. Кулак врезается прямо Чонину в нос. Вместе с болью по телу разливается новая доза адреналина. Чонин бы ещё раз это сказал, да кулаки всегда реагируют быстрее языка — ему проще показать, чем разжевать этому придурку Ли Минхо, что на их территории не место чужакам. Поэтому кулак Чонина встречается с рёбрами Ли Минхо в ответ на удар по носу. Чанбин давно уже говорил, что у Чонина тяжёлая рука, и сегодня Ли Минхо в этом убедится по полной. Никому не всралось их вшивое перемирие. Убей или будь убит. — Минхо, перестань! — умоляюще взвизгивает его дружок, но Ли Минхо его не слышит либо же просто игнорирует. Чонин с горем пополам уворачивается от ещё одного кулака в нос, но не замечает подножку и падает на задницу. Теперь у него буквально доли секунды чтобы собраться, иначе Ли Минхо придавит его своей тушей, и встать уже не получится. Раздави или будешь раздавлен. — Они же поубивают друг друга, — скулит где-то на периферии Хёнджин, и между мыслей Чонина скользит, что вот он уж точно нашёл бы общий язык с дружком Ли Минхо — такой же неженка. Чонин успел откатиться до того, как ему в живот прилетело чужим ботинком. — Какой же ты, блять, живучий, — скалится Ли. — Как крыса помойная. А вот как он успел подняться — вопрос, ведь за адреналином он не успевает понять и половину своих действий. — От помойной крысы слышу, — огрызается Чонин. Сбить его с ног не получается — в нём веса явно больше, чем у Чонина. — Блять, да перестаньте уже! — скалится Чанбин. Под ногами у Чонина дорожная пыль и мелкий гравий. Кеды изрисованы непонятными ящерицами и надписями на английском — Чан приложил руку. Надпись BEWARE на правом носке обращена прямо к нему. Остерегайся. Ботинки Ли Минхо тоже в пыли и грязи, его одежда такая же поношенная, его лицо с таким же оскалом. Он тоже повзрослел после апокалипсиса, как Чан и Чанбин. Он тоже лишился всего после апокалипсиса — но кто из них не лишился всего? — Я убью тебя, — рычит Чонин. — Только если я не сделаю это первым, — фыркает Ли. И всё по кругу — удар, удачная блокировка, неудачная блокировка, привкус крови во рту и цветастые звёздочки перед глазами. Адреналин в крови, кровь на руках и руки в ссадинах. Чонин не уступит, но и Ли Минхо не собирается уступать. Почему они стоят и только смотрят? Почему они всегда такие медлительные? Убей или будь убит — это же так просто. Это простая истина нового мира. — Блядство, — Чонин слышит это краем уха, когда в поле зрения появляется ещё одна фигура. Чонина тянут за ворот, и он видит, как Чанбин с этим Хан Джисоном оттаскивают Ли Минхо от него. — Сколько, по-твоему, это может продолжаться?! — гарчит Чан, когда Чонин норовит вырваться. — Вы поубиваете друг друга! На вас уже живого места скоро не останется! Чонин уже не может говорить, только рычать и скалиться, точно пёс. И слушать. — Йена, умоляю, послушай меня, — Чан разворачивает Чонина к себе. Там, за спиной, Хан Джисон приводит Ли Минхо в чувства примерно так же — Чонин слышит, как он жалостливо умоляет своего дружка успокоиться и подумать ещё раз, прежде чем снова кидаться в драку. — Чем они нам помешают? Держать такую территорию нам одним бессмысленно, а маркеты можно чётко обозначить. К тому же... Он говорит так много. Так вот, о чём ты думал, Чан? Пока Чонин из кожи вон лез, чтобы задавить этого выскочку Ли Минхо, пока он глотал и сплевывал кровь, пока сдирал кожу на руках и ногах, Чан думал о том, сколько плюсов принесёт им соседство. Ебучий дипломат. — Если тебе так хочется выделиться, забери у меня свою сраную корону лидера, — сплюнул Чонин, перебив Чана. Он особо и не слушал — Чан всё равно нёс эту херню про соседство вперемешку со своими ненужными нравоучениями. — Что? — Чановы глаза округлились. — Что слышал. Перестань играть в невинную овечку и забери ёбаную корону, которую сам же на меня и напялил, — Чонин со злостью толкнул Чана в грудь. — Давай же. Я никогда её не хотел. — Я не лидер, — говорит Чан. — Я не смогу. — Будто бы я могу, — цыкает Чонин. — Вам же никогда не нравятся мои решения. Всё что я могу — выживать, но и это вам, кажется, не нравится. — Йена, я говорил всё это не потому что... — Мне похуй, почему ты говорил это, веришь? В Чановых глазах разочарование можно ковшом выгребать. — Это «перемирие» выльется нам в кучу говна рано или поздно. Но ты же никогда не слушаешь, правда? — Чонин потёр нос рукавом — на чёрной ткани появилось влажное пятно от крови, а нос заболел ещё больше. На носках его кед много разных надписей на английском и идиотских ящериц, которых Чан раньше рисовал буквально повсюду. Надпись FAM красуется на левом носке. Семья. У Чонина больше нет семьи. Ни у кого из них её больше нет. Ли Минхо за спиной уже не так сильно переругивается со своим дружком. Где-то в той же стороне слышится напряжённое бурчание Чанбина — он, должно быть, рассуждает о чём-то вслух с Хёнджином. Чонину так не хочется оборачиваться и снова сталкиваться с этим грёбаным миром. — Я всегда тебя слушаю, — говорит Чан. — Просто я не всегда согласен. — Я начинаю понимать, почему тебе так не хочется лидерства, — отвечает Чонин. — Ты боишься ответственности, — он прыскает, будто бы рассказал очень удачную шутку. — Иронично. — Чонин... — Он хорошо дерётся. Пусть живёт. Но, клянусь, я натравлю на них Сынмина, если они шагнут дальше положенного. Чановы губы на мгновение дрогнули. — Спасибо.***
Время неумолимо катится вперёд. Чонин не хотел вести. В нём нет ничего от лидера — он терпеть не может ответственность, он не умеет сплачивать людей и с трудом может вести разговоры без угроз. Это всё со временем проявилось у Чана, когда их стало больше, чем трое, когда по соседству появились Минсоны и понадобилась дипломатия, а не только кулаки. Умение сплотить — ведь никто, кроме Чана, не может удерживать то шаткое равновесие, которое существует в их группе. Быть ответственным — ведь только Чан готов рисковать и давать людям шанс, полностью осознавая возможные последствия и будучи готовым столкнуться с ними. И уметь разговаривать по-нормальному — так, как должен говорить лидер, убедительно и без лишнего яда. И всё же пусть даже сам Чонин видел, что лидер из него, как из палки дасан, никто не пытался отнять у него ненавистное лидерство. Чан, который вполне мог бы их вести, предпочёл сделать вид, что он ведомый. Трус. Впрочем, кто из них не был трусом? Ночное небо не горит красным заревом. Ночь единственная осталась такой же, какой была до апокалипсиса. Чонин ненавидел её, возможно, чуть меньше, чем всё остальное. — Снова ты здесь, — находить Чана на крыше их дома стало чем-то вроде привычки. Здесь он сидел, когда хотел, чтобы его нашли. — Закончил обход? — Знаешь же, что сегодня я... — О нет, лучше не говори этого вслух, просто подыграй мне. — ... никуда не ходил, потому что очередь Чанбина. — Блять, просил же. — Прости, — прыснул Чан. — Не спится? — Как и тебе, — пожал плечами Чонин. — В последнее время много думается, да? — Ты про мертвеца в доме или... — Про всё, но и про него тоже, — в свете луны видно, как Чан слабо улыбается. — Пищи для размышлений привалило. Начиная с того, как он вообще может мыслить, заканчивая тем, что у него буквально нет сердца. Это ведь интересно, скажи, Йена? — Ага, очень, — Чонин закатил глаза. — У меня дерьмовое предчувствие из-за этого. — Ты уже говорил. — Я впервые чувствую, что действительно должен что-то сделать, но не знаю, что. — Не знать чего-то вполне нормально. Мы ведь можем учиться только на своих ошибках. Чан смотрел куда-то далеко вверх — в прозрачное небо, которое наконец показало звёзды. Раньше звёзд было меньше и они были не такими яркими. Чонин ещё помнит, как выглядело ночное небо в его детстве. Цивилизация умерла, но зато природа ожила и начала брать своё. Это бесит. — Чан... — захотелось пооткровенничать. — Предупрежу сразу: если засмеёшься — убью, — Чонин провёл большим пальцем по своей шее, будто перерезая её. Чан прыснул. — Я хочу защитить тебя. Каждого из вас. Этот мертвец не даёт мне покоя, и я ненавижу это всем сердцем. Но я сделаю всё, что нужно, чтобы защитить вас. Холодный ветер пробрался под джинсовку, заставив кожу покрыться мурашками. — Ты говоришь как лидер, — в Чановом голосе братская нежность. — Ты сделал меня лидером, — огрызается Чонин, — получите и распишитесь. Чан молчал, казалось, слишком долго. Чонин уже перестал ждать от него ответа, когда тишину всё-таки надломил уставший голос: — Я не хотел этого для тебя. Знаю, что ты ненавидишь меня за это. За то, что «нацепил на тебя корону». Но, Чонин, мы живы благодаря тебе. — Вы живы благодаря себе, — фыркнул Чонин. — Нет, нас не было бы без тебя. Вспомни самое начало. Когда у нас с Чанбином опустились руки, ты сказал, что не собираешься оставаться дома и ждать смерти. Мы объездили почти всю страну за два года, прежде чем остановиться здесь. И всё это время ты был тем, кто шёл вперёд. Не я, самый старший, и не Чанбин. А ты. Ты бежал от смерти. А мы просто гнались за тобой, чтобы тоже выжить. Без тебя мы бы остались где-то там и умерли бы из-за зомби. Ты был тем, кто показал, что нужно бороться, — почти полная луна светила, точно огромный прожектор. Чаново лицо можно было разглядеть до мельчайших подробностей: густые брови, серьёзный взгляд, едва заметные ямочки на щеках. — Чонин, мы идём за тобой не просто так. Пойми. — Продолжай в это верить, — отмахнулся Чонин. Если бы они правда делали это из-за того, что Чонин такой охрененный пример для подражания, они бы не спорили с ним так часто. — Просто скажи, что тебе нравится быть овцой или ещё кем. Всем вам. Куда лучше прикрываться овечьей шкурой, чем показать, что ты на самом деле волк, а, Чан? — Не говори так, никто не прикрывается... — Ну да, разве что мертвец. Он обязательно принесёт нам много проблем. — Ты говорил то же самое о Хёнджине, и вот мы здесь. — А ты думаешь от Хёнджина нет проблем? Чего только стоит их с Чанбином... что бы это ни было. — Их отношения не должны быть для тебя проблемой. — А они есть и будут. Чонин отвернулся. Он научился многому за эти четыре года. Научился сливать бензин из машин и ставить солнечные батареи. Научился карабкаться по стенам, почти как спайдермен, чтобы сбежать от зомби. Он научился принимать этих ребят как свою семью. И всё-таки он никогда не научится быть лидером. Это место всегда должно было принадлежать Чану. Но Чан слишком трусливый, чтобы взять на себя ответственность, а Чонин слишком трусливый, чтобы всё-таки переложить её на него. Они точно выживут, если корона достанется Чану. Вот только выживет ли Чонин, если у него не останется хотя бы этой мнимой власти? Каждый из них лишился чего-то ценного. Каждый лишился почти всего. Каждый нашёл своё место в этом разрушенном мире под кроваво-красным небом. А что Чонин? А Чониново место — на игрушечном троне, который для него построили хёны. Маленький лидер, озлобленный на весь мир. И он даже немного рад этому.
