Иллюзорность

      Кэйа в легком изумлении приподнял бровь. Ему было не то смешно, не то неловко от осознания того, что он находился абсолютно без понятия, что бы это всё означало со стороны мастера. Нет, непременно, он был удовлетворен фактом, что Аякс остался, можно сказать, позади, ведь ради этого всё и затевалось, хотя полностью списывать давнего приятеля Кэйа не торопился. Подумав, альфа со слабой и беспокойной улыбкой уточнил:       — Вы пришли ко мне лично, чтобы снова отторгнуть? Но разве Ваше мнение, будь оно официальным или неофициальным, играет такую уж роль? — мягко спросил он, не теряя враждебной улыбки. — Или Вы внезапно снизойдете и разрешите нам то, что мы уже разрешили себе сами? Удивите меня, — с вызовом перешёл на шепот он, не скрывая, что относится к ситуации скептически.       Веки Крепуса сердито дрогнули от такого дерзкого тона.       — Вы меня недооцениваете? — ледяной голос полоснул по ушам. — В моих силах сделать так, чтобы максимально сократить ваше общение. Вы ведь скоро уезжаете, верно? Что-то случилось на родине, не так ли? — проницательно подметил мастер, ехидно оскалившись.       Кэйа, слабо нахмурившись, хотел возразить, но Крепус опередил его.       — Я мог бы встать между вами, но не стану этого делать, — сцепив руки, хоть и недовольно, но уверенно изрёк он. Ему не терпелось увидеть, какое выражение появится на лице принца, поэтому мастер прямо-таки прицепился своими глазами к нему, подмечая любую деталь.       Альберих потупил взор и взволнованно постучал пальцем о поверхность стола, не находя нужных слов. Он будто шёл по очень неустойчивому мосту, который вот-вот мог рухнуть. Каждое движение, каждый шаг должен был быть продуман, потому что своими словами, в каком бы состоянии они произнесены ни были, он влиял на благополучие жизни Дилюка.       — Это одобрение? — с недоверием спросил молодой мужчина, мельком взглянув снова на бету. Он чувствовал на себе прожигающий взгляд мастера.       — Никогда, — категорично и резко высказался Крепус, — я считаю, что корни человека нельзя обмануть. Вы навсегда останетесь самым настоящим чудовищем, потому что им и являетесь, — твёрдо, неоспоримо продолжил он суровым голосом, не без удовольствия отмечая, как Кэйа сжал губы в тонкую полоску. Альфа стойко выдерживал открытое хамство и ожидал какого-то более конструктивного ответа. — Так что это никогда не будет одобрением. Вы некрасивый, невоспитанный, мерзкий, противный и недостойный альфа. Но так уж вышло, что мой сын, как оказалось, от таких без ума, — с открытым осуждением подытожил бета, недобро ухмыльнувшись. — Иначе я не могу объяснить его чувства к Вам. Что ж, пора нести за свои поступки ответственность. Вам обоим, — он намеренно понизил голос, дойдя до самой важной части.       Кэйа понимал, что это действительно не было одобрением, но ему никогда оно и не нужно было. Однако, если отец Дилюка больше вмешиваться и правда не станет, то это сильно облегчило бы их общение, особенно если учитывать, что оно, скорее всего, состоится теперь только дистанционно. Если удастся добиться ещё и некоторой лояльности от Аякса, то принц назвал бы себя счастливым. Впоследствии. Что бы ни произошло сейчас, он был недосягаемо далёк от понятия счастья. И что имел в виду Крепус, говоря последнюю фразу?       — Я не совсем понимаю, честно говоря, — Кэйа нервно улыбнулся. — Что именно Вы предлагаете? Или даже настаиваете? — голос Альбериха стал напряженным от сводящего с ума порыва приказать не юлить и выложить ему все, как есть. Он не смог скрыть того, что ситуация его изнуряет. Это, в свою очередь, заставляло Крепуса чувствовать себя лучше, иметь преимущество. Озадаченность альфы как раздражала, так и льстила.       — Раз вы оба такие взрослые и утверждаете, что это именно любовь… Ладно, — мастер якобы беспечно пожал плечами, будто сказал что-то вообще малозначащее, — продолжайте и дальше так думать. Я против, но моё мнение действительно оказалось не преобладающим. Однако, раз так обстоят дела, то я требую от Вас соответствующих действий.       Кэйа был озадачен, пристально всматриваясь в уже беспристрастное лицо напротив. Через пару секунд что-то внутри альфы екнуло, словно догадка, которая пробрала его изнутри до дрожи, до мелких мурашек на коже.       — Вы хотите, чтобы я заявил право на ухаживание? — судя по лицу Крепуса, он попал мимо, но принц продолжил, не изменившись в лице. — Разве сейчас в этом есть хоть какой-то смысл? Мне действительно следует покинуть город как можно скорее, я бы даже сказал, что счёт идёт на минуты, однако уже задержался на сутки. Я не вижу смысла заявлять на какие-то права, потому что они перестанут иметь смысл, когда я уеду.       — Сбегаете от ответственности? — со знанием дела чуть ли не пропел Крепус. Он так и думал, его не обманешь. Альберих такой, какой есть. Гнусный, непорядочный альфа. Его это не разочаровывало, напротив, даже радовало. Бесило только то, что он не в силах повлиять на чувства сына и факт того, что они уже переступили черту.       — Я серьезно настроен по отношению к Вашему сыну, — возразил ему сразу Кэйа, испытывая нечто сродни глубокому раздражению. Нормального диалога не получалось, в него все равно кидались камнями, плевались желчью. Терпеть подобное отношение к себе, держа высоко голову, порой было невыносимо сложно, с чем столкнулся альфа и сейчас. Он чувствовал себя грязным, замаранным, запятнанным после любых слов Крепуса в свой адрес, но также Альберих и понимал, что, возможно, его терпение в конце концов вознаградится. Он жаждал вознаграждения за всё, что ему пришлось пережить на чужой земле. Ему нужно было увидеть и почувствовать, что его труды не прошли зря, время не было потеряно впустую. Заключение нескольких деловых сделок между ним и Джинн, конечно, не могли не радовать, но этого было недостаточно, чтобы со спокойной душой вернуться в Каэнри’ах.       — Мне это можете не рассказывать, — бета пренебрежительно махнул рукой в сторону.       — Вы хотите знать мои дальнейшие планы касаемо Вашего сына? — торопливо уточнил Кэйа, скрывая в глубине своего голоса все тревожащие его мысли. — Если Вы, как и сказали, не станете ставить нам палки в колёса, и если Дилюк захочет, я хотел бы добиться полного переезда для него в Каэнри’ах. Постепенно. — честно сказал он, видя, как блеснули янтарные глаза беты, выражая омерзение от услышанного. Но Альберих не поник от подобного взгляда, наоборот, он добавил ещё больше убедительности в свой тон: — В моих силах сделать всё, чтобы адаптация прошла легко. Он не будет ни в чём нуждаться, я в состоянии обеспечить ему сытую, можно сказать, даже роскошную жизнь. И если ему не понравится, то я не стану препятствовать его передвижению по другим странам. Но я всё же надеюсь, что нашей любви хватит, чтобы пережить тяжелое бремя и снова встать на ноги, — закончил уверенно альфа, не спуская глаз с перекошенного от злобы лица Крепуса.       — Романтично, но многовато воды, — процедил мастер. — И этого недостаточно.       Кэйа, не выдержав, неверяще и с пренебрежением усмехнулся.       — Прямота — не Ваш конёк? Никогда бы не подумал, — саркастично вырвалось у него само собой. — Вы хотите каких-то письменных подтверждений? Составить договор? Чего Вы добиваетесь от меня, растягивая драгоценное время?       Крепус вальяжно отставил от себя бокал и, сложив чинно руки на коленях, с недовольством выдохнул:       — Пусть все будет по закону, по нашему, мондштадскому, нормальному закону, — сосредоточенно сказал он, фыркнув и произнеся последнее слово с безысходным смирением: — Брак.       Секунда. Осознание отчетливо отразилось на смуглом лице. Глаз альфы округлился, а плечи вдруг мелко задрожали.       Кэйа, уперев руку в стол, а второй прикрыв рот, запрокинул голову и громко, заливисто рассмеялся. Безумный, почти истеричный смех раскатился по комнате, заставив Крепуса обезоруженно всматриваться, как в уголке серо-голубого глаза образовались слезинки, но, так и не скатившись, застыли. Кэйа смахнул их уже через несколько мгновений.       — Это шутка? — с придыханием, едва сдерживая рвущийся наружу смех, спросил принц. Увидев серьезное выражение на лице аристократа, он выпил свой бокал залпом и звучно поставил обратно на стол.       — Вас веселят ситуации, в которых нужно брать ответственность? Что ж, как я и думал, — буркнул тихо бета, ощущая себя крайне неважно. Он был в буквальном смысле обсмеянным. Ничего не могло причинить ему большего стыда, чем это.       Вероятно, альфа заподозрил, что Рагнвиндр понял его неверно, поэтому незамедлительно прояснил один момент.       — Я смеюсь не потому, что считаю Ваше предложение абсурдным, а потому, что считаю абсурдным Вас. Нет! — смешок вновь невольно вырвался, но Кэйа быстро взял себя в руки и, деликатно кашлянув, с иронией выдохнул: — Я считаю Вас гениальным. Это нечто.       Крепус, будучи возмущенным до глубины души, порывисто встал с места и сжал пальцы в кулак. Он старался всё сделать правильно, но эта сволочь, сидящая перед ним, в очередной раз доказала, что этого не заслуживает. Что ж, он дал шанс, но с него довольно унижений.       — Сядьте, — властно, с нажимом бросил ему альфа, даже не посмотрев на застывшую фигуру беты. Кэйа небрежно разлил оставшееся вино по бокалам и наверняка применил ментальную силу, потому что бета тотчас подчинился, ощущая, как трусливо подогнулись колени. Ему не было больно, как бывает с людьми, у которых есть сущность, он чувствовал только бешеный дискомфорт и атмосферу, что начинала душить, будто воздух стал вмиг горячее обычного. В широко раскрытые ноздри прорывался запах, отдаленно напоминающий бете свежесть после стирки. Более точного описания он бы не подобрал, потому что восприимчивость у бет сильно ограничивалась.       — Вы не можете мне приказывать… — в его горле нещадно запершило.       Альберих, всё ещё глумливо и широко улыбаясь, пододвинул полный бокал бете. Тот неуверенно взял его в руки, сразу же нахохлившись. Он — взрослый и уважаемый многими, был словно в плену у своего самого злостного врага. Но не мог ничего с этим поделать. Нахмурившись, Крепус подумал, что его состояние принцу более, чем очевидно.       — Не поймите меня неправильно, — голос Кэйи, похожий на шорох бархата, остановил Крепуса от дальнейших разглагольствований. — Я думал о браке в перспективе будущего, — он смотрел теперь точно на бету, но в его взгляде больше не было и намёка на усмешку. — Мне, безусловно, льстит, что Вы предложили нечто настолько серьезное, но удручает, что время выбрано неподходящее. Совсем.       — Брак — это необходимая мера, а не моя прихоть, — с хрипотцой отстаивал своё мнение Крепус. — Только так я могу быть уверен, что Вы не вышвырнете его при первом удобном случае, уже не единожды воспользовавшись им. Это его безопасность. Только так история может закончиться без уничтожения репутации для Дилюка. И для моей семьи тоже, — упрямо гнул свою линию мужчина, впрочем, не шибко настаивая. Если Альберих сейчас откажется, то сердцем он возрадуется, хоть головой и будет понимать, что проиграл. Как бы бета ни хотел признавать, но самым удачным вариантом, как и всегда, было выдать Дилюка замуж. Могла смениться партия, но сама идея — никогда.       Крепус даже показательно расслабил плечи, выпрямился в струнку, попытался сделать взгляд жестче. На эту всю браваду принц лишь слабо улыбнулся.       — Даже если бы я принял всю ответственность на себя сейчас, как Вы говорите, то каким образом это было бы возможно воплотить? — выгнув бровь, спокойно вопросил Кэйа. Выглядело так, словно для себя принц уже всё решил. — Я бы хотел, чтобы у меня в запасе было несколько недель, даже месяцев. Но я не могу выкроить себе ещё и дня, мастер, — безрадостно, но как факт произнёс снисходительно альфа. — Я — не Аякс, со мной такие вопросы быстро не решаются. Может, не сейчас, но потом я…       — Не имеет значения, — грубо прервал его бета. — Вы заберёте его с собой сейчас, а не когда-нибудь потом, — он хрипло срывается, остервенело переходя на колючий шепот. — Или так, или никак.       Прежде чем продолжить, мастер отвернулся, не сумев вынести напряженного и изрядно потемневшего взгляда принца. Тень усталости, пролегающая под его глазом, стала ещё отчетливее, свидетельствуя, что весь диалог сильно изнуряет альфу. Крепусу ещё не доводилось видеть его таким устрашающим и уставшим, хоть тот и был теперь на первый взгляд спокоен и даже собран.       — Весь Мондштадт, если не знает, то подозревает, что Дилюк Вами опорочен, — в голосе беты плескалось омерзение. Даже если бы он и захотел, то не смог бы этого скрыть. — После расторжения брачного договора с Аяксом поднимется ещё больше грязи, да и Аякс может с помощью принуждения что-нибудь опасное выкинуть. Моего сына грязь и страх не коснутся, если его здесь не будет. А потом… что ж, через пару дней я положил бы конец слухам, сказав, что он помолвлен с Вами, — он искоса посмотрел на задумавшегося альфу, но, встретившись с ним глазами, вернул свой взгляд обратно на бокал с вином. — Некоторым бы это не понравилось, но таким образом, даже если кто и скажет, что Дилюк раздвигал перед Вами ноги, никто не придаст этому большого значения.       Альберих молчал, а Крепус больше не хотел поднимать на него своего взора. Чтобы тишина не угнетала, бета заговорил снова, размышляя вслух.       — А я наконец-то выдам его замуж, — выдохнул он и почесал хмуро бороду, — безусловно, если бы Аяксу я дал приданное, то от Вас я потребую едва ли не выкуп. Щедрый. Пусть лучше все считают, что я поступил так из алчных мотивов. Мне, как бете, это действительно кажется ближе. Так должно быть.       Кэйа, вновь обессиленно откинувшись на спинку кресла, в раздумье уставился куда-то мимо мастера. Он видел перед собой только одно: попытку обязать, связать узами брака, который в одночасье для всех оказался вдруг выгоден, хоть и отчасти. Настолько отчасти, что это заставило огорчиться.       Забрать Дилюка с собой… Ах, как заманчиво, волнительно, неожиданно звучит на самом деле. Сущность, ещё не оправившаяся от скорби и траура, загудела, утробно зарычала внутри, требуя подчиниться её воле. Она сопротивлялась мысли, что сочетаться браком сейчас и при таких обстоятельствах — дело сомнительное, неправильное. Ей было уже неважно, всей душой Кэйа хотел бы, чтобы Дилюк просто был рядом. Особенно сейчас. Рядом не физически, не ментально, а просто существуя с ним в одном помещении, хотя бы в одной стране. Такие мысли грели его истерзанную и обескровленную душу.       Он как хотел спасти омегу, так и хотел спастись сам, сжираемый гнетущими мыслями, эмоциями. Кэйа был безутешен, растерян и нетрезв, причём вино тут особой роли не сыграло.       Альфа прикоснулся к пульсирующему виску похолодевшими пальцами, чувствуя под ними нарастающий жар. Его мутило, но шестеренки в мозгу заработали с новой силой, подкидывая разные вариации событий. Что, если сейчас он начнёт доказывать свои принципы и дальше настаивать, что время выбрано бестолково? Что, если в итоге он откажется? Что, если Крепус передумает и отдаст Дилюка всё-таки Аяксу? Или, что вероятнее, позволит людям в Мондштадте макать омегу с головой в грязь, лишив всякой защиты? Мог ли он вообще доверять на слово этому человеку, которым двигал снова расчёт? Нет. Кэйа ненавидел мастера Крепуса, его сердце билось сейчас, чтобы пылко и страстно предаваться этому чувству: оно не приносило успокоения, лишь сильнее рвало душу на части. И он знал, что за словами и действиями беты может стоять ещё большее горе, если не идти у него на поводу. Своим предложением он будто угрожал, заставлял думать о самом худшем, что может произойти с Дилюком, если не поставить точку прямо сейчас.       Сущность искала оправдания. Она уже не первый раз так делала, поскольку в основе инстинктов всегда лежит нечто звероподобное, зачастую агрессивное и на все сто процентов собственническое. Она подсказывала, что победа может быть разной, и победителей ведь не судят — Кэйа тоже придерживался этого распространенного мнения. Но, поддавшись и забрав омегу с собой, был бы это именно выигрыш? У монеты две стороны.       Похоже, необходимо было поступиться собственными принципами, перестать быть романтиком, стать хозяином своей судьбы. Или, наоборот, перестать им быть? Брак, в основе которого замешан расчёт, слишком торопящий события… Кэйа всегда считал, что выше этих несчастных брачных договоров, но как поступить в такой сложной ситуации? Стало быть, своеобразная победа над Крепусом и его неполное, но смирение — всё же отчасти и неминуемое поражение для него, короля целой страны? Мысли сводили Альбериха с ума. Ему предлагали забрать то, что он так хотел, страстно желал, нет, даже настаивали увезти с собой, но он метался между отказом и соглашением. Слишком желанное предложение, слишком высокие ставки, слишком туманное будущее. Но зато с любимым человеком. Который, кстати, его весьма доходчиво отверг в последнюю встречу.       Жизнь в Мондштадте, как бы Кэйа ни хотел этого признавать, наложила на него свой отпечаток. Он в моменте не знал, что именно чувствует, как относится к буквально подлой сделке, которая проходит ещё и за спиной у Дилюка.       И как можно было бы бороться потом с тем, с чем он сейчас согласится? Лицемерно. Альберих всё больше хмурился, представляя последствия. Как посмотрит его народ на подобное событие, на брак, который выглядит как неприкрытый политический ход? Причём с объективно неплохой, но довольно слабой страной во всех смыслах.       Кэйа в легком прищуре косо глянул на молчаливого собеседника, ожидающего от него ответа. Наверняка Крепус поставит ещё сверху свои условия, которые просто-напросто будут противоречить всему, во что принц верил и что вокруг себя транслировал. Если мастер хотел связать его, поставить в неловкое положение, то непременно будет настаивать на брачной церемонии, которая принята в Мондштадте. Под покровом Архонтов, с их прямым служителем. Каэнрийцы сочтут подобный жест на своей земле за грубое оскорбление, неуместную демонстрацию. А что потом? Метка в брачную ночь? Каэнрийцы просто сойдут с ума вместе с ним. Или решат, что пришла новая эра? Не станут ли люди следовать дурному примеру, который он так ужасно подаст? За поступки нужно отвечать, но ведь и за отношения с Дилюком — тоже.       Альфа облизал нервно губы. С другой стороны, каэнрийцы всегда были достаточно расчетливы, циничны, но всё же, оглядываясь на Альберихов, испокон веков находящихся у власти, им был привит принцип строить брак по любви, по долго проверенным взаимным чувствам. А сейчас он, Кэйа, мог своим решением поставить под вопрос труды своих предшественников. Да, он любил Дилюка, да, в дальнейшем собирался сделать ему предложение, да, принял факт, что когда-нибудь свою метку принадлежности поставит на тонкой шее любимого, прежде всего потому, что сам Дилюк этого бы хотел, для него это жизненно важно и даже необходимо. Ну и, конечно, сам альфа тоже уже давно признал, что они именно Пара, по-другому у них быть будто не могло.       Но как это всё объяснить остальным за такой смехотворный промежуток времени? Будь только этого времени больше, то он бы постепенно познакомил Дилюка со своей страной, не напирая. И чтобы люди видели, что их отношения имеют перспективу, чтобы они присматривались к омежке и замечали в нём не только противоположное себе. Он искренне хотел бы их сначала просто познакомить.       Кэйа понимал, что нужны годы, чтобы прийти к негласному соглашению между народом, приближенными ко дворцу и его избранником. Годы, чтобы омега понял, что хочет связать свою жизнь именно с ним, несмотря на его высокий статус и окончательный переезд в страну, в которой аристократ не хотел никогда оказаться. Годы, чтобы их свадьбу воспринимали как праздник и любовное путешествие длиною в жизнь, а не как какой-то контракт.       Сущности не требовалось и минуты, чтобы сказать наверняка: Дилюк — именно тот омега, с которым всё получится. Должно всё получиться. Его любовь к омеге не угаснет, а запахи других особей не затуманят рассудок. Они были связаны, причём так плотно и глубоко, что даже сейчас, после такого разрушительного скандала, Кэйа видел в Дилюке того, кому мог довериться, кого хотел защищать и видеть подле себя. Это не изменится.       Поэтому, да, в браке, хоть и таком непредвиденном, был смысл. Но это знают лишь они, две половинки одного целого, а что остальные? Нельзя игнорировать собственную публичность. Да, спустя годы, когда Дилюк смог бы продемонстрировать лучшие качества, свою любовь, то никто бы не сказал им и слова. Но сейчас его народ и Дилюк могли отнестись друг к другу только с неприязнью, пренебрежением и опаской. Они старались бы ради него пойти на перемирие, но чем бы это всё закончилось? Он долгое, ужасно долгое время находился бы между любимым человеком и любимым народом. Сложно, тяжело, больно. И совсем нет желания приносить столько мук окружающим.       Он рассуждал дальше, отсекая сразу несколько появившихся в голове вариантов. Возможно, будь это брак не с политической стороны, а «по залету», как иногда с негативной реакцией выражался Дилюк, то омегу приняли бы теплее. Наследники сейчас нужны, причём как никогда остро, поэтому народ бы ему чуть ли не песни пел, зная, что все Альберихи не торопятся обзаводиться семьей и детьми. Не торопился и Кэйа, поэтому эта мысль сразу же у него отпала. Будь у них общий ребёнок, то это помогло бы влиться омеге в общество, но альфе было дико даже планировать или обсуждать с Дилюком нечто подобное под этим, как ему казалось, несущественным предлогом.       И, если всё же согласиться на брак, то неужели остаётся только верить, что каэнрийцы настолько уверены в своем предводителе, что примут его выбор, несмотря на все неприятные моменты? А если отказать, то не будет ли потом слишком поздно? Невозможно прийти к какому-то однозначному ответу.       Думая над словами мастера, Альберих понимал, чего ему может стоить неверно принятое решение. Наперёд, конечно, не мог знать никто, но и это не служило оправданием.       — Вы хотите связать меня всевозможными обязательствами, — заговорил неспешно и вкрадчиво альфа, подчеркивая, что основную мысль предложения понял. И действительно, на руках были теперь такие карты, что становилось страшно. Страшно оступиться. — Вы не думали, что сам Дилюк совсем не оценит такую идею? Или его мнение, как обычно, не учитывается? — он посмотрел на бету обвинительно, с неким высокомерием, превосходством. Кэйа по-прежнему отстаивал свою позицию, принципы своей общины, где мнение омеги тоже должно играть роль.       — Не Вам упрекать меня в этом, — злобно рыкнул на него Крепус, всё это время сидя молча в тишине, как на иголках. Он не хотел показывать, но его тоже одолевали нервы и нарастающая тяжелая атмосфера между ними. В принципе, легко им никогда и не было.       Альберих деликатно сделал вид, что не услышал, хоть его и неприятно кольнули слова мастера, потому что в них было зерно истины. Альфа не считал, что проигнорировал волю омеги касаемо побега из-за того, что она ему перечила или не нравилась, пришлась не по вкусу. Он чувствовал себя вынужденным и обязанным сделать то, что сделал. Это решение ему обошлось слишком дорого, но, возможно, всё равно того стоило: Дилюк в данный момент был в относительной безопасности, его жизни ничего не угрожало. А верить в то, что Рагнвиндр наложит на себя руки, Кэйа отказывался. И он понимал, что бета со своей колокольни рассуждает примерно так же, думая, что тоже действует всегда во благо. Спорить было бы бессмысленно, это ничего бы не решило.       — Без его согласия я ничего делать не стану, — подумав, пришёл к этому выводу Кэйа с абсолютно безучастным выражением на лице. Бесспорно, он мог бы взять на себя ещё одну большую ношу и решить всё за двоих, но это бы означало, что никакого урока он не изрёк из недавнего скандала. Наверное, Дилюк мог ему простить неудавшийся свой побег, но кардинальное вмешательство таких масштабов… сомнительно. — Брак — это слишком важно и серьезно, чтобы заключать его за несколько минут, будучи на эмоциях, — дополнил рассудительно альфа, потому что в этом был совершенно уверен. Это то немногое, в чём он был действительно убеждён полностью. Он хотел показать, что не отвергает саму идею, но намекает, что это могло бы подождать до более спокойного момента.       — Эмоции только у Вас, я их подавил до того, как предложить нечто настолько вопиющее, — сквозь зубы процедил мастер.       — Знаете, я Вам не верю, впрочем, как и Вы мне, — пожал плечами Альберих. — Если Вы хотите избежать травли Вашего сына, то я могу предложить другие варианты, потому что искренне в этом заинтересован. Ему необязательно связывать свою жизнь непосредственно со мной, тем более под гнетом обстоятельств и печальных событий. И переехать он может на время скандала в любую другую страну, если только захочет. Да, в этом есть свои сложности, но легко и просто уже и не будет.       — Не хочу слышать, — Крепус прикрыл глаза и хмыкнул. — Вы делаете всё, чтобы просто сбежать от ответственности. Что ж, я так и думал. Я дал Вам шанс, но Вы его упустили. Вспоминайте о нашем разговоре почаще, как уедете. Надеюсь, он сведет Вас рано или поздно в могилу.       Слова мастера пронзили, задели за живое. Альберих был уверен, что уже всё выдержит, но внутри что-то треснуло, надломилось. Внезапный острый страх за омегу парализовал его, мешая нормально думать.       — Я напишу ему, — порывисто заговорил вдруг Кэйа, словно поддавшись на уговоры. Только сказав это, он понял, что манипуляции мастера, если это были они, подействовали на него. Но сердце всё ещё так гулко билось в груди, что он путался. Чувства вышли явно вперёд, за него говорила сущность, которой открыто угрожали. Поэтому присутствовала ещё и злость, желание задавить агрессора, убрать со своего пути.       — По поводу? — вытягивал слова из альфы Крепус. Венка на его лбу вздулась. Он был на грани, думая, что Кэйа пытается играться с ним.       — Я не говорил, что не согласен, — по сути, это было правдой, но Альберих чувствовал, что и доля неправды там имелась тоже. Он, словно скользкий уж, пытался перевернуть ситуацию, действительно испугавшись, что бета может пойти на крайние меры. — Но пусть это хотя бы будет осознанно с обеих сторон, — альфа чувствовал, что уступает, поддаётся. Но он не мог знать наверняка, была ли вообще сейчас манипуляция, о которой он подумал. Может быть, существовала реальная опасность, и тогда его действия более чем необходимы и оправданы.       Теперь молчал Рагнвиндр, о чём-то задумавшись, но вряд ли плотно, потому что его глаза то и дело встречались с серо-голубым в некоторой неуверенности.       — Не думаю, что нам следует видеться лично, у нас произошла… серьезная ссора, последствия которой могут быть в прямом смысле трагичны, — альфа не солгал, считая, что разлад между ними куда обширнее, чем мог показаться на первый взгляд. Инстинктивно омега может начать защищаться при встрече, рушить связь дальше, и тогда, скорее всего, восстановить что-либо будет практически невозможно. — Оставшись наедине, может произойти непоправимое, особенно сейчас, когда мы оба… нестабильны. Мне нужно объяснить ему, я не хочу, чтобы он соглашался только потому, что того требует ситуация. Я — не его долг. И если он откажется, то мне бы хотелось заверить его, что это не конец, и я попытаюсь добиться его снова, — от всего сердца произнёс Кэйа, в каждое слово вкладывая эмоцию, чтобы до Крепуса наконец дошло: он ради Дилюка действительно пойдёт на многое.       — Вы не станете ничего ему писать, — решительно пресек его мысли Рагнвиндр, криво ухмыльнувшись.       — А Вы мне запрещаете? — опасно сверкнул серо-голубой глаз.       — Называйте как хотите, — мастер отпил из бокала, теперь более-менее успокоившись. — Я не допущу, чтобы какое-либо письмо попало ему сейчас в руки. Я всегда был в курсе, когда приходили Ваши письма, но старался не обращать внимания на возможный посыл в них. Думаю, Вы иногда косили под других людей, скорее всего, даже под Аякса, прикрываясь его именем. Я не так глуп, как Вам хотелось бы. И если я сейчас говорю «нет», значит, письма Ваши до него не дойдут никогда. Не пытайтесь действовать через Лизу или Джинн, у Вас, как Вы и сказали, не осталось на интриги времени. Я солидарен, у меня его нет тоже. Вы можете начать манипулировать в своём письме, как-то воздействовать на моего сына, подталкивать к опасным авантюрам, — отчеканив последнюю фразу, бета самодовольно улыбнулся гаденькой улыбкой. Этот прохвост снова вздумал его обмануть, но не тут-то было. Как глупо, неужели принц не понимает, что на него все эти махинации не подействуют?       Кэйа, сохраняя на лице язвительную улыбку, закатил глаз от накатывающего негодования. Его уже начинало трясти, он во многих передрягах побывал, но именно упёртость мастера Крепуса его изводила больше всего.       — Я почти согласился. Вам тяжело пойти на некоторые уступки, которые облегчат нам жизнь? И Вам в том числе, между прочим, — не скрывая раздражения в голосе, альфа посмотрел на аристократа пронизывающим взглядом. — Или так, или никак, — повторил некогда сказанные бетой слова Кэйа, начав улыбаться ещё шире. Он всегда за улыбками скрывал свои настоящие эмоции, поэтому и сейчас они послужили неплохой защитой. Однако Рагнвиндр плохо знал Альбериха, поэтому понял ухмылку сугубо по-своему.       — Значит, никак, — победно и остервенело улыбнулся в ответ Крепус, наслаждаясь собственным положением. Да, возможно, после прибытия Аякса гордиться будет уже совсем нечем. — Я не стану с Вами торговаться.       — Станете, потому что это именно Ваше предложение, это надо в первую очередь Вам, поэтому Вы здесь, — сурово одернул его альфа, не размениваясь на милости. — И я, по-вашему, совсем себя не уважаю и слепо пойду на поводу? — его выводило из себя, что бета, судя по всему, и правда о нём так думал. Честно говоря, ему было всё равно на мнение Крепуса, но ровно до того момента, пока тот не вёл с ним какие-либо переговоры.       — Было бы неплохо, — не стал скрывать Крепус, скинув с себя маску превосходства. Он измученно прислонился вновь ко лбу. Подумать только, если сейчас сложится что-то, то ему предстоит ещё и разговор с сыном. Как это мучительно.       — Можно составить брачный договор под надзором Гуннхильдр, но если Дилюк с ним не согласится, то договор автоматически аннулируется, — предложил Кэйа, хотя его по-прежнему гложил вопрос: что, если?.. — Если поступить так, то я не смогу никак повлиять на Дилюка, раз Вы так печетесь об этом. А я не стану заключать брак без согласия, как и говорил ранее. Конечно, если Вы дадите сыну самому решить на этот раз, без подталкиваний. Это было бы честнее, чем всё то, что предложили Вы. Не считаете?       Под ожидающий взгляд альфы Крепус беспокойным жестом отряхнулся от только ему одному заметной пыли. Он был в замешательстве, однако не мог не признать, что Альберих предложил неплохой выход из положения.       — Может быть, в этом есть смысл. Если он не станет подписывать бумаги и откажет Вам, то столкнется со всеми последствиями своей порочной связи, — бета таким образом соглашался, но опять-таки кидал нравоучительные фразы, больше походящие на угрозы, что принцу особенно не нравилось. Кэйа хмурился, внимательно слушая. Клыки непроизвольно выступили, он их отчетливо ощущал языком. Будь перед ним альфа, то ментальную стычку было бы не миновать. — Мой сын думает, что перенесет плевки и обрушившийся на него позор, но я думаю, что его быстро это сломает. Особенно, если он окажется один, а Вы как раз уезжаете. Я не стану его яро защищать перед обществом, потому что за свои поступки надо отвечать. Брак — это тоже ответ, сохранение репутации, — принципиально отозвался Крепус и, осушив свой бокал без всякого аппетита, отставил его окончательно в сторону. Похоже, они пришли к соглашению. — Я виню Дилюка за его любовь к Вам, если вам суждено закончить свои отношения сейчас, то пусть мой сын видит, к чему привело его непослушание и безрассудство. Его гордыня и похоть.       — Можете не продолжать, — оборвал его Кэйа без всякого уважения. Он едва сохранял самообладание, а его пальцы подрагивали от напряжения. Не совершал ли он сейчас ошибку? Он не провидец, чтобы знать ответ заранее, но и эти мысли больше не успокаивали. — Я собираюсь уехать до обеда. Сначала до Ли Юэ, остальные мои люди в порту, я обязан быть там как можно раньше. Я не оставляю Дилюку достаточного времени на размышления, но дать большего в данных обстоятельствах не могу. Ввиду важности, я могу подождать до вечера, даже до самого позднего, но мне… правда необходимо было уже выехать, — не надеясь на понимание, объяснил Кэйа, предполагая, что Крепус не станет падать слишком низко и дожидаться вечера, чтобы всё это вывалить на омегу неподъемным грузом.       — Даже хорошо, что Вы здесь, под рукой у Гуннхильдр, — не столь довольно, сколько удовлетворенно выдохнул Крепус и поднялся с места. — Её заверения в конце будет достаточно. Обсудим все условия уже при ней.       Кэйа каждое слово мастера воспринимал, как щелчок огнестрельного оружия над головой. Пока что стрелял Крепус холостыми.       Нарочито медленно спускаясь по лестнице уже во второй раз за утро, Кэйа не понимал, как оценить своё состояние. Ему было важно за этим следить, тем более если он хотел принять судьбоносное решение. Так что же он чувствовал? Отчасти безумие и адреналин, благодаря которому он всё ещё на ногах. Усталость и разбитость, давящие на него, заставляющие иногда едва ли не пригибать голову. Он чувствовал боль, местами пустоту, неспешно его одолевающую.       И альфа не мог понять, чего ожидал от всей этой затеи больше: отказа от Дилюка или принятия договора. И то, и другое накладывало массу сложностей. Душой, сердцем и сущностью он, конечно же, хотел этого брака, рассчитывал и жаждал уехать из Тейвата вместе со своей Парой, несмотря на поспешность принятого решения. Но всё же привкус неправильности ситуации он ощущал также ярко и остро. В конце концов, Кэйа сглотнул образовавшийся в горле ком. Ему было горько.

***

      Дилюк, глядя в одну точку и нервно, даже в некоторой степени стервозно кусая нежную кожу пальцев до безобразных красных пятен, не спустился на завтрак, игнорируя мольбы Аделинды и уговаривания леди Алисы за дверью. Он заперся, чувствуя себя настолько неважно, что сразу понял, что не смог бы уже скрыть своего состояния. Рагнвиндр хотел быть стойким не только в глазах окружающих, но и на самом деле, поэтому не допускал мысли, чтобы встать и куда-то пойти в таком стабильно плохом самочувствии. К тому же сущность внутри была ненадежна, изменчива, непостоянна, диктуя какие-то свои выходы из незавидного положения. Поэтому он не хотел рисковать и подвергать себя ненужной опасности из-за варящихся в голове собственных мыслей. Инстинкты самосохранения могли в какой-то момент не сработать.       К тому же несколько часов назад его внутренности свело в настолько плотный и тугой ком, что дышать становилось тяжело физически из-за нарастающей паники.       Он несколькими часами ранее отважился прощупать то немногое, что уцелело из былой связи Истинных. Лихорадочно и эфемерно омега дотрагивался снова и снова до пылающих, разорванных нитей, витиевато и ненавязчиво проверяя их целостность. Воспаленные, тонкие, почти призрачные узы болезненно пульсировали, но всё ещё были, находясь на могиле оборванных. Эта связь… чем-то напоминала его ментальные отношения с Лизой и Джинн — то есть слишком поверхностно для тех, кто называл себя Парой. Он не чувствовал больше Кэйю — ни хорошие его эмоции, ни плохие. Никакие. Через такие полумертвые нити вряд ли это было возможно.       Ему было больно, так больно, что он взвыл в подушку. Моментами становилось легче, и в лёгкие попадал утренний свежий воздух. Он то успокаивался, то вновь чувствовал беспомощность и неминуемость трагедии. Прибытие Аякса на винокурню сломило бы его окончательно. Думая об этом, Дилюк ещё больше страшился и нагонял на себя тоску с примесью пожирающего страха.       На обед омега не спустился тоже, обходясь только водой. Его тошнило.       Неторопливые, грузные и уверенные шаги за дверью, принадлежащие точно отцу, не вынудили Дилюка опомниться. Он был глубоко в себе, однако короткий стук в дверь вывел его из полуобморочного состояния.       Ему хотелось проигнорировать, сделать вид, что спит и не открывать, но он встал на дрожащие ноги и подошёл к двери вопреки своим инстинктам, твердящим оставаться в постели. Подумав ещё раз, он открыл.       Крепус прошёл мимо него, в руках держа какую-то папку с бумагами. Вид у него был уставший и потрепанный, однако Дилюка сейчас меньше всего волновало состояние отца. Он винил его и не знал, сможет ли простить хоть когда-то.       — Советую читать внимательно, — скупо и без приветствий Рагнвиндр-старший протянул ему папку. Казалось, в уголках его глаз прибавилось морщинок за эту ночь и утро.       Дилюк дрожащими руками принял документ, неуверенно сглатывая скопившуюся слюну. Это точно был какой-то договор, он такие видел не единожды. Видел и даже подписывал.       Он прислонил пальцы снова ко рту, дотронулся ими до припухших и иссохших губ, вчитываясь в строчки. Почерк Альбериха — то первое, что бросилось ему в покрасневшие глаза.