Птенчик

Глава шестая Ген убийцы 11 октября 1977 год Полноватая женщина в шуршащих голубых штанах стояла во дворе своего дома, опершись на черенок лопаты. Она улыбалась и её улыбка — улыбка матери, умиляющейся, что ребёнок извозился в дерьме — раздражала Риккардо сильнее, чем её ходьба по газону. «Шорк-шорк, шорк-шорк» беседовали её штанины между собой, когда она носилась от одной из десяти выкопанных ям к другой, словно у неё в доме сдохло целое семейство хомяков, и теперь ей нужно с почестями похоронить каждого из них. Она заприметила сидящего на лестнице Риккардо, когда подбежала к последней яме. Молча они кивнули друг другу и Риккардо отвернулся, а женщина вонзила лопату в землю и на полчаса застыла в одном положении: Риккардо чувствовал её любопытный взгляд, но не поворачивался к ней лицом, чтобы не давать повода с ним заговорить. Женщина улыбалась и переминалась с ноги на ногу. Шорканье штанов смешивалось с отдалёнными криками играющих в конце улицы детей, и терпение Риккардо — невидимый воздушный шарик, до предела надутый гелием, — не лопнуло от этих звуков лишь потому, что он увидел спешащую к нему Далию. — Где ты ходишь? — возмутился Риккардо. — Прости, опоздала, — запыхавшаяся Далия согнулась и положила руки на колени, но тут же выпрямилась и помахала рукой соседке. — Добрый день, миссис Блэк! — «шорканье» поздоровалось и переместилось на задний двор. — Где ты была? — На ферме. — На какой ферме? — Владельца зовут Сэм. Она проскочила по ступенькам мимо Риккардо. — Дядюшка Сэм? — он проскользнул за ней в дом. — Вы знакомы? Он сказал, что никого не знает из города. — Это долгая история. Что ты там делала? — Спрашивала про работу. — Я думал, что твоя работа — сидеть по вторникам со мной? — Да, но что я должна делать в оставшиеся шесть дней недели? — Далия поправила волосы у зеркала. — Я не могу сидеть без дела. — Где ты встретила дядюшку Сэма? — Нас познакомил Саймон. Он работает у него на ферме. — Саймон из «трясины»? — Наверное. Саймон был чудаковатым девятнадцатилетним парнем, безобидным и в меру наивным, и Риккардо слабо представлял его в компании старши́х. Он подрабатывал на фермах и, в отличие от остальных «трясиновцев», появлялся не только на Восьмой улице и Олм стрит, но и в центре, и, когда дети опускали мерзкие шуточки о бессмысленном существовании его квадратного лица, Саймон улыбался и угощал их леденцами. Они засовывали конфеты в рот и дразнили его, крича в спину, пока он не исчезал на «мёртвой дороге». Саймон был посмешищем и для «своих», и для «чужих», а причина для издевательств с обеих сторон — нежелание жить по правилам «трясины». Те, кто знали его, удивлялись, как в его сердце не зародилась злоба, а Саймон не понимал, почему он не может зарабатывать честным трудом и быть приветливым с окружающими только по той причине, что родился в неблагополучной части города. Риккардо взял Далию за руки. — Не ходи туда больше, ладно? — Почему? Он вздохнул. — У тебя все истории долгие, да? — спросила Далия. Риккардо прошёл в гостиную и развалился на диване. — Много лет назад в их лесу жестоко убили двух подростков [1]. Потом обнаружили ещё два тела. С тех пор там постоянно что-то происходит: то бродячие собаки приносят из леса кости, то трупы всплывают в водохранилище. Их отделили от города не просто так: они воруют и убивают. И жалость к тем, кто заходит на их территорию, «трясиновцы» не проявляют. Тебе повезло, что ты встретила Саймона, а не кого-нибудь другого. <Мне тоже повезло> — Если тебя прирежут «трясиновцы», мама найдёт мне новую сиделку, а я только-только к тебе привык. Далия села на противоположный диван. — Я познакомилась с ним не в «трясине». У нас в конце улицы есть магазин… — Я понял, — Риккардо прервал её, — вы познакомились в магазине Рэнсома. Старик Рэнсом — такой же выходец из «трясины», как и Саймон, тоже в молодости подрабатывал на фермах, пока не скопил достаточно денег, чтобы открыть свой маленький магазинчик на Восьмой улице. Предприимчивости Рэнсома хватило бы и на центр, но туда его не пустили: ушлые дельцы, вроде отца Риккардо, намекнули ему, что он должен быть благодарен за одну только возможность торговать в городе. Рэнсом согласился, но жильцов с Восьмой и Олм стрит, заглядывающих к нему в магазин, ненавидел: они не отличались от «трясиновцев», среди которых он жил, — та же неприязнь к людям, та же грязь и нищета, но вместе с тем они — часть города, которую недолюбливают, но не презирают. Их дети могут учиться в школе и не думать об издевательствах: ни учителя, ни сверстники не будут тыкать в них пальцем, бить и оскорблять. У них есть работа, даже если они не могут сложить один плюс один. У них есть всё, чего они не ценят. Протяжный звук сигналящего автомобиля разнёсся по улице. Далия выглянула в окно: у дома стоял чёрный «Форд Торино». Риккардо хмыкнул: — Мама приехала. Ты опоздала, заболтала меня, и я не успел сказать, что у тебя сегодня выходной. Записки не будет, — добавил он, поднимаясь с дивана. — Тогда увидимся на следующей неделе? — На следующей неделе мы не увидимся. У Карлы день рождения. Далия улыбнулась. — Твоя подружка? — Дочь друзей нашей семьи, — он закинул сумку на плечо. — Не провожай. «Форд», который отец пригнал в прошлом году из Пенсильвании, тарахтел. — Привет, — сказал Риккардо, усаживаясь на пассажирское сиденье. Мать не отреагировала. Под бодрый голос Пола Маккартни автомобиль сдал назад. — Ты злишься, потому что доктор Норвелл перенёс приём на вторник? — спросил Риккардо, наблюдая за матерью. Она была возбуждена, и её руки метались между рулём и рычагом. Движения были быстрыми и резкими, словно она управляла не автомобилем, а трактором. — Я не злюсь. Психотерапевт Джеймс Норвелл жил на улице Красных роз в доме, доставшемся ему от родителей. Он переделал комнату на первом этаже под кабинет, где принимал пациентов, не нуждавшихся в стационарном лечении. Риккардо ходил к нему на консультации по средам и каждый раз поражался, как под нелепым предлогом не поднялся на второй этаж и не выбросился из окна: скучная болтовня Норвелла и его бессмысленные вопросы нагоняли тоску сильнее, чем собственные мысли. «Форд» остановился. — Мам? — позвал Риккардо. — Что? — Ты… <Ты меня любишь?> —…пойдёшь со мной или подождёшь в машине? Она откинулась на спинку кресла. — Что за идиотский вопрос? Я не ходила с тобой раньше и не пойду сейчас. Доктор Норвелл сообщит, если твоё поведение или твои ответы вызовут у него беспокойство. — Извини. Дверь Риккардо открыла подслеповатая экономка Мэри. Она предупредила, что доктор Норвелл задерживается и пригласила его в гостиную, предложила Риккардо чай, а, когда он отказался, с минуту смотрела на него с глупой улыбкой, после чего развернулась и, перебирая ногами как механическая кукла, ушла на кухню. Риккардо понимал, что экономка плохо видит, и всё же иногда думал, что она не человек, а пришелец из фантастического фильма. В кабинете Норвелла какая-то женщина кричала, что её дочь не сумасшедшая. Риккардо поджал губы: когда мать привела его на первый приём, то даже не заикнулась, что он не психопат. Не убийца. Она не объяснила, зачем он сюда ходит, зато повторяла, что однажды Риккардо поблагодарит её за беседы с Норвеллом. Риккардо засомневался, что мать дождётся «дня его благодарности», когда уловил смысл встреч с психотерапевтом. Массивная дверь распахнулась: из кабинета выпорхнула высокая женщина в длинном шелестящем платье и Риккардо, взглянув на неё, на мгновение забыл, что сидит на бархатном диване в гостиной. Незнакомка будто сошла с пожелтевших страниц готического романа, по сюжету которого за ней должен был выскочить призрак, а не доктор Норвелл. Она выглядела подавленной. — Моя дочь не сумасшедшая, — женщина подобрала подол платья и проследовала к выходу. — Мэри! — Норвелл позвал экономку. — Проводи миссис Рост. Примчавшаяся с кухни Мэри открыла ей дверь. — Не сумасшедшая, — миссис Рост обернулась. Толстыми пальцами Норвелл прошёлся по липкому лбу. — Матери проще поверить, что в её ребёнка вселился демон, чем в то, что он унаследовал психическое заболевание, — сказал он, когда в гостиной остался только Риккардо. — Проходи. Густой аромат духов миссис Рост смешивался с запахом свежего дерева, исходивший от расположенного во всю стену книжного шкафа. Риккардо слегка улыбнулся, представив, как два бобра с модными причёсками грызут дерево, политое «Шанель №5». Он опустился в кожаное кресло и принял мрачное выражение лица, когда Норвелл, заметивший его улыбку, сделал пометку в записной книжке. В этой комнате нельзя улыбаться. Каждая твоя эмоция расценивается как потенциальный сигнал к «поломанному гену». — Как твои дела, Риккардо? — Норвелл сел напротив него за письменный стол. — Хорошо. Этот вопрос носил для Риккардо два оттенка. Первый — чёрный: тот, с которым отец интересовался за ужином, как прошёл его день. Риккардо чувствовал, что интерес отца был искусственным, и отвечал ему короткими избитыми фразами, на которые он кивал и погружался в печатный мир своей газеты. Второй оттенок — серый: с ним доктор Норвелл расспрашивал Риккардо о его настроении и желаниях, хотя не признавал в нём ни психопата, ни убийцу. Новая пометка на бумаге — чёрточка. — На этой неделе тебя посещали мысли об убийстве или самоубийстве? <Пока не пришёл сюда — не посещали> — Нет. Чёрточка. Чёрточка. Чёрточка. Доктор Норвелл отложил записную книжку. — Поговорим о твоём состоянии? [1] отсылка к рассказу «От рождения до смерти»