Поглотившая тьма

Путь из тьмы. В замке было холодно. Всегда было холодно, особенно в это время года. Холодно и пусто. Трудно было представить, что, должно быть, много лет назад это место кипело жизнью, замок фон Кролока цвёл, питаясь энергией семьи, слуг и гостей внутри своих стен. Теперь же, не происходило ничего, кроме случайных балов, которые были ничем по сравнению с пиршествами давно минувших дней. Тем не менее, Герберт наслаждался этими случаями. Ведь у них было время, когда наконец можно вкусить кровь. А во время трапезы юных глупцов, его отец на секунду казался живым. Нечасто он таким был. Граф отличался задумчивостью и, как правило, был весьма холоден. Порой казалось, сам мир вокруг него становился мрачнее, будто отражая тьму его боли и тягот… Его одиночества. Когда Герберт был мальчиком, он никогда не понимал этого. В конце концов, как его отец мог быть одиноким, когда у него был сын? Не говоря уже о случайных гостях и других вампирах при дворе. Однако теперь он знал, что это не та компания, которую жаждал его отец и не та любовь сына, о которой он мечтал. Медленными, но уверенными шагами Герберт прошел через склеп к гробу отца. В последнее время его дорогой папа казался таким грустным… и Герберту не нравилось видеть его таким. — Papá? — боязливо шепнул он, зная, что будет услышан. Отец всегда готов откликнуться на призыв своего мальчика. Иногда Герберт думал, что это из-за того, что мужчина считал его хрупким и нуждающимся в защите, а иногда… Это больше походило на чистое собственничество. Вместо ответа граф медленно сдвинул крышку гроба. Герберт наблюдал как отец, несмотря на измор, нехотя поднимается. Голубые глаза Графа остановились на сыне, и бровь вопросительно приподнялась. — Papá… Не хочу быть сегодня один… Можно? — Герберт протянул руки и обхватил ладонями не сопротивлявшуюся кисть фон Кролока, выводя вампира из гроба и поднимаясь по лестнице. Вены на лице отца вздулись, а под глазами прослеживались отчётливые мешки. Герберт знал, что его дорогой отец не спал уже очень давно, а едва заметная болезненная дрожь в измученном теле папы свидетельствовала, что всё это не идёт тому на пользу. Остановившись перед своей комнатой, Герберт поднес руку отца к своим губам и провел по ней нежным поцелуем. Он мог бы унять боль… На мгновение его сердце сжалось, когда призрак улыбки, казалось, тронул уголок рта графа, и Герберт быстро открыл дверь и провел отца внутрь. Ему никогда не нравилось спать в гробах, он боялся скованности, словно тюремного заключения, которое они влекли за собой для усопших на веки. У него все еще было место в склепе, рядом с гробом отца, но обычно он проводил дни в своей излюбленной комнате. Спальня будто была не из этого замка. Лиловые оттенки, стены, украшенные цветами и нежной росписью — ах, какой простор! Кровать - самый роскошный предмет мебели во всём замке, красовалась посреди комнаты, и Герберт улыбался, подводя отца к ней, сбрасывая при этом его плащ. Аккуратно сложив и убрав одежду, Герберт с удовлетворением заметил, что руки отца уже расстегивают пуговицы жилета. Значит всё не так уж и плохо. В самые тяжелые ночи граф уходил из замка. Или вовсе лежал в гробу, не отзываясь на голос сына. Сам факт того, что мужчина начал раздеваться, был хорошей новостью, и Герберт встал на цыпочки, чтобы поцеловать его в губы, прежде чем помочь ему снять рубашку. — Papá, ты должен лучше следить за собой… — Руки Герберта призрачно скользили по торсу графа, нежно поглаживая и время от времени дразня кончиками пальцев его соски. Отец выглядел бледным, более чем обычно даже для вампира. Явно плохо питался. Это было похоже на него: сначала заботиться о других на балу, а затем позволить печали овладеть собой. Бедный papá. — Это не требуется, ведь у меня есть ты, — граф почувствовал, как руки Герберта обвили его талию, притягивая к себе. Рядом с папой он становился таким нежным… Вся напускная дерзость и прыть испарялись, когда он был рядом с ним. Но, Герберт был бы не Гербертом, если, получив зелёный свет в виде объятий, распутно бы не уселся на коленях отца. Откинув волосы и обнажая худощавый торс, юный вампир покрасовался перед отцом, наблюдая за нескрываемой улыбкой. После сего действа, Герберт мягко приблизился к устам Графа и, словно спрашивая разрешение, неуловимо коснулся сухих губ. Когда же они шевельнулись, молодой вампир обнаружил, что ещё сильнее прижимается к фон Кролоку. Трепет возбуждения пробежал по его позвоночнику, когда губы отца грубо впились в него. — Ах, papá, — визгливо вскрикнув, Герберт дёрнулся, чувствуя, как нечто твёрдое уже начинает упираться в его живот. Похоже, отец сегодня вечером нетерпелив, что было редкостью в последнее время. — Ну, ну, мой мальчик, — с ухмылкой, граф принялся за шею сына. Герберта пробрало наслаждение вперемешку с болезненной щекоткой. — Papá, ну что же вы делаете?! — хитро воскликнул Виконт, подставляя желающую продолжения шею. Руки Графа поползли ниже, уже вовсю исследуя спину сына. Едва ли задержавшись, Фон Кролок ухватился за ягодицы Герберта, чем вызывал восторженный вздох. — Слезай, — строго приказал Граф. Виконту не нужно было повторять несколько раз, одного только властного тона хватало, чтобы порочные бабочки в животе затрепыхались и стали диктовать свои правила. А именно, моментально исполнить то, о чем просят. С другими он таким не был. С другими, Виконт был властным, своенравным мальчишкой, который ставил свои условия. Что Альфред, что другие десятки парнишек просто что-то несвязно мычали под ним, когда он, прежде чем выпить их досуха, вжимал в кровать, а то и гроб. Но папочке об этом знать не обязательно… Со своим дорогим Papá, Герберт приобретал милейшую кроткость, что, конечно же, не могло не радовать отца. — Ты такой хороший мальчик, — Граф огладил щёку Герберта. — Всегда бы таким тебя видеть, — усмехнулся и принялся методично растягивать любимого сына. — Тебе ничего не мешает видеть меня почаще, — фыркнул Виконт, сдержав стон от пальцев Фон Кролока. — Дерзишь? — Граф вздёрнул бровь. — Скорее напоминаю, что у тебя есть сын, — прикусил свой пальчик Герберт. — О, я никогда не забываю о тебе, мальчик мой, — поняв, что кто-то давно подготовился, так ещё и в придачу облив себя каким-то маслом, с непонятным, но вкусным ароматом, Фон Кролок только усмехнулся. — Какой развратник, — задрав ноги сына, жёстко шлёпнул того по мягкому месту, на что получил довольный стон. — И со многими ты так забавляешься, пока я работаю? — уже приставлял к Герберту давно возбуждённое достоинство. — Не больше, чем ты думаешь, — хихикнул Виконт и трепыхнулся от внезапного вторжения. — Ауч, Papá, как грубо! — боль резанула изнеженное тело. — Позволь тебе напомнить, что всех тех мальчишек, которые являются сюда, притаскиваю я, — с внезапной жестокостью, стал двигаться Граф. — Да не беспокойтесь так, pa… — Хотел было закончить фразу, как папочка задел за больное. Больное, но такое приятное. Наслаждение тут же ударило в голову и Герберт что-то несвязно мыча, стал утопать в туманном забвении. Граф же, не сбавляя темп, ещё долго мучил сынишку, пока тот совсем не охрип. — Papá, прошу, — только и мог шипеть Герберт, вымаливая разрядки. И наконец, после сладкой экзекуции, отец всё же позволил сыну провалиться в удовольствие, сам же, извергаясь внутрь. Боги, как Графу этого не хватало! Своего порочного, бесстыжего и такого любимого сынишки… Только он ему и нужен. Когда же маленький наглец поймёт, что влюбляться во всех без разбору — удел глупых развратников? Хотя. О чём же Граф думал? Он сам являлся самым большим развратником, раз позволил когда-то этому мальчишке… «Эти зеленые глаза…» — Граф обводит личико сына ногтём. Когда-нибудь сын остепенится. Когда-то… А пока. Он и дальше будет потакать его капризам. И вот даже сейчас. — Пааааап, я тут недавно такую рубашечку увидел, — устроившись поудобнее, снова начинает Герберт и отцу ничего не остаётся, кроме как прижать мальчишку к своей груди и зарыться носом в волосы, пахнущие ванилью.