Дисциплинарный дневник

      — Ты сам вписал? — переспросил Павлик.       — Угу. — Ромка с равнодушным видом убирал в сушилку вымытую посуду.       — Значит, прогулял? — отчим недоверчиво разглядывал страницу тетрадки, — и курил...       — Прогулял. И курил. — У Ромки по спине снова побежали ледяные мурашки, как вчера, когда он своей собственной рукой назначил себе четырнадцать дополнительных ударов.       — Мог бы и не писать. — Отчим растерянно поглядел на Ромку и почесал затылок.       — Ты сам сказал, что это для моего же блага.       — Сказал. — Павлик гипнотизировал взглядом страницу дневника, как будто надеясь, что цифры сами исчезнут. Вид у него при этом был почему-то обиженный. Он вздохнул так, что занавески на окне закачались. — Ну, пошли, что ли. Или попозже хочешь?       Ромка пожал плечами:       — Я закончил. — Он убрал в шкаф последнюю тарелку, вытер руки и кинул на батарею полотенце. — Пошли.       Ноги у Ромки стали словно резиновые. Вся та решимость достойно принять заслуженное наказание, которой он сам удивлялся, стала резко испаряться. В комнату он вошел уже держась за дверной косяк, а чтобы колени не тряслись, сразу сел на кровать.       — Блин, Рома. — Павлик покрутил в руках ремень, — неужели так сложно было? Не курить, не гулять...       — Паш, — Ромка перебил, собрав в горсть остатки смелости, — давай сразу, а? А то с разговорами только хуже.       Отчим деловито кивнул.       — Ты это. Может, тогда разденешься? Чтобы сразу спать лечь. — Павлик откашлялся. — Черт. Я сейчас.       Он убежал на кухню, оставив ремень на компьютерном столе, прямо поверх конспектов. Ромка грустно улыбнулся, взглянув на этот случайный, но символичный натюрморт.       Время было не позднее, спать вообще-то не хотелось, но чем заниматься с выпоротой задницей? Ромка стянул футболку, кинул её на стул. Поднялся, расстелил постель, подвинул к стенке одеяло, чтобы лечь на простыню. Повздыхал. Пальцы никак не хотели развязывать тесемки на поясе штанов, Ромка чертыхнулся и дернул. Треники полетели в след за футболкой. Трусы он решил пока оставить, а то было как-то совсем неловко... голым. Ромка сдвинул в сторону подушку, улегся на живот и стал ждать.       Павлик, судя по звукам, искал что-то в холодильнике. Возился он долго, и Ромка его мысленно проклял за то, что тянет время, ожидание было мучительным. Тело покрывалось гусиной кожей, Ромка уже подумывал не накрыться ли одеялом.       Вернулся отчим с мокрым полотенцем и каким-то тюбиком в руках. На удивленный Ромкин взгляд ответил: «Это на всякий случай. От ссадин». Полотенце он повесил на спинку кровати, лекарство долго крутил в руках, а потом просто положил на пол. Трусы Ромкины потянул вниз, Ромка думал, что до колен, до Павлик стащил их совсем.       — Смысл тебе со спущенными штанами спать. Всё равно только мешаться будут. Может, всё-таки подушку подложим под живот, а? — Павлик коснулся пальцами Ромкиной спины, и это было как-то совсем не вовремя, Ромка поежился, словно прикосновение обжигало.       — Да зачем подушку-то?       — Понимаешь, когда ты так лежишь, ты под ударами сжимаешься. Так больнее. А если подушку подложить, тебе будет сложнее задницу напрягать. Полегче выйдет. Всё-таки тридцать...       — Давай так, без подушки. И не тяни, Паш, и так стыдно. — Ромка сунул руки под живот и отвернулся носом к стенке.       Павлик больше не тянул. Первый удар оказался слабоват, Ромка лишь слегка дернулся, больше от неожиданности, зато второй отозвался знакомой уже обжигающей болью. Ромка даже закусил губу, чтобы не разораться. Порол Павлик размеренно, делая между ударами перерывы, чтобы Ромка мог отдышаться.       Задница под ремнем и правда сжималась как кулак. После десятого звонкого хлопка Ромка пожалел, что не согласился на подушку. Черт его знает, может так и вышло бы полегче. Терпел он уже с трудом. Стоны становились все громче, а удары казались все сильней. После пятнадцатого порка внезапно прекратилась.       — Отдохни маленько. И я отдохну. — Павлик присел на край постели.       — Добивай уж сразу! — Ромка приподнялся на локтях и бросил на отчима злой взгляд, — Чего отдыхать!       — Это мне решать, Ром. Я тебя наказываю, а не пытаю! Ляг обратно, расслабься. — Павлик толкнул его между лопаток, заставил улечься. — Подыши. Поплачь, если хочется.       — Еще чего!       На самом деле, Ромка за эту передышку был бесконечно благодарен. Зад после пятнадцати ремней пекло уже невыносимо, и Ромка готов был сорваться и убежать. Сейчас, пока он переводил дух и смахивал с ресниц мелкие слезинки, боль растекалась по телу и уже не рвала его на части, превращаясь в тягучую, но терпимую. Даже слегка затухала.       Матрас скрипнул, это Павлик подался вперед и взял полотенце. Ромка напрягся в ожидании новой му́ки, но прикосновение холодной влажной ткани к заду было сущим благословением.       — Здорово, конечно, что ты такой сознательный. — Павлик расправил полотенце на Ромкином заду. — Когда зачеты-то начинаются?       — Через неделю. — Ромка поерзал, двигаясь к стенке, чтобы Павлику было удобней сидеть. Он сложил руки под подбородок.       — Сам справишься? Или, может быть, репетитора нанять, а?       — Да не надо. Справлюсь.       — Точно, Ром?       — Точно. Конспекты мне дали, я отксерил. Что непонятно, в интернете посмотрю. Там всё есть.       — Всё есть, это точно. — Павлик помолчал. — Ты это. Всё-таки говори, если что. Если помощь нужна какая. Слышишь?       — Ладно. — Ромка закрыл глаза и ткнулся лицом в простыню. Было дико стремно признаваться в этом даже самому себе, но ему было сейчас хорошо. Он вдруг заметил, что Павлик ласково гладит его по спине. Очень осторожно, тактично. Боль словно бы заместила собой стыд за всю его лень и слабохарактерность, а напряжение, которое мучило Ромку последние дни, — ожидание и страх порки, смущение и неловкость, взбрыки больного самолюбия, — наконец отпустило. Стало больно, но спокойно, как после стоматолога, когда нужно потерпеть, зато потом изводящий зуб заткнется.       — Продолжим? — Павлик поднялся и убрал с Ромкиного зада полотенце. — Или еще полежишь?       — Продолжим. — Ромка прикусил губу, собрался с духом.       — Еще пятнадцать, Ром.       В этот раз удары кусали сильней. Ромка скулил и ерзал, то и дело порываясь прикрыть зад руками. Павлик отсчитал десять, и на десятом Ромка завертелся так, что отчиму пришлось придерживать его за поясницу.       — Остальные по бедрам, Рома. И так задница, как помидор. — Павлик вдавил его своим весом в кровать. — Потерпи, немного осталось.       По бедрам оказалось гораздо больнее. С первого же хлесткого удара Ромка взвыл, а со второго заревел. В этот раз отчим перерывов не делал, отсчитал положенное быстро:       — Всё! — Павлик выдохнул с облегчением. — Всё, Ром.       Пряжка звякнула об столешницу — отчим бросил ремень на стол. Сам присел рядом с плачущим Ромкой, погладил его осторожно по голове.       — Очень больно?       Ромка давился слезами, ощупывал саднящий зад. Только успокоившись немного и отдышавшись буркнул:       — Нормально. Так мне и надо.       Павлик убрал Ромкины руки от зада и стал аккуратно втирать мазь. Ромка постанывал.       — Это от боли поможет? — он повернул зареванное лицо.       — Нет. Не поможет. Зато не будет синяков. Потерпи.       Ромка терпел. Прикосновения к горящей коже были болезненными, но почему-то не неприятными. Стыд, что он лежит голым и беззащитным, обида, злость на себя и на отчима исчезали, осталась только боль от ремня. И еще непонятная боль в груди, словно там тоже всё воспалилось и распухло. Павлик закончил с мазью и укрыл Ромку одеялом, подложил под зареванную щеку подушку. Ромка думал, что на этом всё, но отчим уходить не спешил. Его рука снова мягко легла Ромке на затылок.       — Мне не нравится тебя пороть, Ром. Очень больно?       — Больно.       Павлик молчал. Перебирал короткие волосы на Ромкином затылке.       — Ты не сердись на меня. Но это ведь правда... для твоей же пользы! — Ромка дернулся под рукой, вздохнул судорожно. — Хочешь, я с тобой посижу?       И тут слезы из Ромки рванулись рекой.