Дисциплинарный дневник

      — Ты уже зеленеешь! — Денчик усмехался своей кривозубой жёлтой улыбкой, глядя как Ромка выкуривает третью сигарету подряд. — Пошли уже, а то опоздаем. Савельич опозданий не любит.       — Ден, — Ромка скурил сигу, пока не стал плавиться фильтр, — давай задвинем?       — Ты чё? — приятель удивлённо хмыкнул, — ты же, вроде, теперь не прогуливаешь?       — Ну, важные я бы не стал. А это же физра ебаная. Похуй. Давай электричку возьмём и покатаемся.       Денчик наморщил прыщавый лоб, задумался, и на миг даже стал симпатичным. Без гадливой пошлой ухмылочки оказалось, что у него вообще-то приятное лицо — красивый большой рот, хоть и с обкусанными губами, голубые глаза с темными и длинными ресницами. Все портила придурковатая гримаса, маска, которую он натягивал, чтобы казаться круче — как он сам считал. Заставь его вымыть голову, вычистить зубы и сбрить эту рыхлую поросль над верхней губой и пугало обернется если не красавцем, то вполне милым парнем. Впрочем, сам Денчик об этих потенциалах своей внешности не догадывался.       — Ну хуй знает... — Протянул он, — Савельич вообще-то зверь... Ай, хуй с ним! Пошли!       Самокат нашли на углу, Ромка заплатил телефоном и веселье началось. Утренние толпы исчезли, бабки и собачники сидели по домам, и тротуары были пусты. На прямой разогнались почти до сорока: ветер свистел в ушах, домá, столбы и случайные пешеходы проносились мимо как пули. «Molnia» гудела натужно, словно троллейбус, но резво везла двух балбесов по весеннему городу. Челки на ветру трепыхались как флаги, глаза горели азартом и радостью приключения, и будь у пацанов хвосты, они вертели бы ими от счастья.       Весна опьяняла. Что за выродок придумал заставлять детей учиться в такие дни — солнечные и тёплые, полные надежды и кружащего голову аромата первой скошенной бензиновым триммером травы, тополиных почек и скорого лета? Поливальная машина мыла асфальт, и вокруг мокрого тротуара расцветала радуга. Птицы щебетали в зеленеющих кустах так неистово, что перекрикивали даже шум городского транспорта. Одуванчики на газонах желтели как выводки пушистых утят. И эти бесценные минуты надо было провести бегая с унылой рожей по кругу на плешивом футбольном поле, словно цирковая лошадь, слушая, как старый, свихнувшийся от собственной важности физрук унижает отстающих? Увольте. Есть вещи, которым противится не только душа, но само естество человека.       На обратном пути поменялись местами — Денчик встал за руль, а Ромка смущенно ухватил друга за костлявую талию:       — Ты это, слышь? Не гони, короче.       — Да не ссы. — Электричка стартанула резко, и «пассажир» чуть не грохнулся.       Ехать сзади было страшней, Денчиковы патлы лезли в глаза и нихуя было не видно. Только асфальт проносился совсем рядом, размазываясь в серое пятно. Было страшно, но круто. Ромка почему-то представил, как падает с самоката и обдирается в разных местах до костей, лежит перевязанный в постели, а Павлик за ним ухаживает. Странная была фантазия, и Ромка её поскорее прогнал.       Внезапное решение накуриться вдоволь и прогулять уроки Ромка себе никак не объяснял. Просто захотелось и всё. Захотелось так сильно, что не мог устоять.       Время шло ко второй паре, самокат парни оставили греться на солнышке, сами нырнули в магаз, взять сухариков и мороженого. На подходе к шараге настроение у Ромки испортилось. Он взглянул вокруг с такой тоской, будто прощался с белым светом:       — Слушай, — Ромка пихнул Денчика локтем в бок, — а может лит-ру тоже... прогуляем, а?       — Ты чё? Кирилловна нас потом томиком Гоголя выебет! — Денчик скривился так, словно такое уже бывало, — Да ты ведь и сам, вроде бы, больше не гуляешь?       — Да понимаешь. Это как воздуха набрать в грудь и не дышать. Ну, сколько-то продержишься, а потом всё равно задышишь. Так и я, наверное.       Денчик пристально посмотрел на приятеля. Вид у Ромки был грустный и какой-то отчаявшийся. Он хотел бы как-то его приободрить, спросить о чем-то, но получилось только: «Бля».       — Ну, ты давай это. Может, пойдем всё-таки, Ром? Зачеты скоро. И вообще. Ну, отсидим. Чего, пытка, что ли? — Денчик ссыпал в рот крошки из пакетика с сухариками, похрустел, — не выебывайся!       В последней фразе он, как мог, уместил свою заботу и беспокойство о друге.       — Ладно. — Ромка тряхнул головой, будто прогонял наваждение. — Слушай, Ден.       — Чё?       — А тебе когда-нибудь ремнем прилетало?       — Ну, прилетало. — Денчик помрачнел. — А чего?       — Да нет. Ничего. Пошли? — Ромка первым шагнул в ворота.       — А чего, твой дядя Паша тебя...       — Нет! Ты что! Так бы я и позволил. — Ромка покраснел и криво усмехнулся.       Друг шел сзади, пиная хабарики грязными кроссовками.       — Меня отец бывало по пьяни. — Денчик дернул плечами. — Садист ебаный. Гондон.       Ромке стало не по себе, что разбередил напрасным вопросом приятелю душу. Он хотел спросить совсем о другом: бывало ли такое, чтобы порка не пугала, а казалась наказанием хоть и строгим, но справедливым, но, судя по лицу друга, ничего кроме злости тот не испытывал.       К началу второй пары еле успели. Ромка на занятиях сидел как на иголках, боялся на ровном месте получить двойку. Впрочем, его никто не спрашивал. Наоборот, в преддверии сессии преподы старались объяснить человеческим языком, кому что не понятно. Ромка даже, набравшись храбрости, задал несколько вопросов.       Уроки Ромка отсидел. Перед самым выходом пришла эсемеска от Павлика: «Сегодня задержусь на работе. Сам доберешься?», Ромка отправил в ответ «Да» и поплелся домой пешком.       Предстоящая пятница и «подведение итогов» вызывали в душе противоречивые чувства. Получать по жопе совсем не хотелось, как Ромка себя не уговаривал, что прошлый раз за сигарету вышло не так уж и больно, а два раза это не пятнадцать. С другой стороны, очень задел тот разговор с мамой, было стыдно за себя самого, за то, что никак не выходит стать честным и порядочным. Была у Ромки мысль пожаловаться маме — и долой тогда и Павлик, и его тетрадочка с ремнем, но расстраивать маму не хотелось. Наоборот, в глубине души он тяготился своим беспутным поведением, ленью, несобранностью. А, может быть, Павлик и прав? В конце концов, не ставил он ему совсем невыполнимых условий, а лажал Ромка из-за своей слабохарактерности.       С невеселыми мыслями дошел Ромка до дома. В квартире было тихо. Он разулся, скинул куртку, пошел на кухню поискать, чего перекусить. Но столе лежала бумажка, исписанная размашистым почерком отчима: «Рома, обед на плите, разогрей и поешь. Учи уроки и не кури. Пожалуйста!»       Есть не хотелось. Ромка поковырял гуляш, выпил молока. Сверкнула в голове мысль, не покурить ли на лоджии, пока отчима нет, но Ромка ее прогнал. Детская и нелепая. Утренний рецидив казался сейчас идиотским и совсем ребяческим: и на физру можно было сходить, не ахти какие страдания.       Ромка вздохнул. Взял с полки «Дисциплинарный дневник», заглянул внутрь: за выходные стояло пять единиц за курение, в понедельник две пятерки за прогул. Во вторник единица за мат. Дальше было чисто. Ромка взял ручку и, сам себе удивляясь, нарисовал две пятерки в графе «прогул» и четверку за курение.