Everything's Alright

Предупреждение: насилие, жестокое обращение с детьми, пренебрежение, голодание, сексуальные домогательства, домашнее насилие, пытки, панические атаки, рвота, кровь, убийство (что-то есть в 1.1, что-то в 1.2) ═════════════════ Эндрю мало что понимал во многих вещах, но он знал, что был один какое-то время. Долгое время. Слишком длительное время. Воспитательница — Ама, как ее любили называть, всегда говорила, что взрослые дети должны привыкнуть к одиночеству, потому что они никому не нужны, если они не младенцы, которые не могут о себе позаботиться. Он не был младенцем. И скоро он больше не будет один. Эндрю напряженно ждал у окна; Ама как-то объясняла ему и еще нескольким детям, что такое родственные души и что когда одной из половинок души исполняется семь лет, на ней и на ее второй половинке появляется метка. Эти метки обладают особыми свойствами, они заставляют узы крепнуть и развиваться. У каждой из душ своя связь со своим партнером, но они дополняют друг друга, чтобы оставаться в безопасности. Еще появляются способности, которые возможно использовать только друг с другом. Мысль о том, что он больше не один, была настолько странной, что Эндрю было трудно в это поверить. Но он поверил. И вот он здесь. Сегодня был его день рождения. Сегодня ему исполнилось семь лет. Узнать об этом больше не составило большого труда, после того как он счел реальной такую возможность — Эндрю решил, что эта область станет его новым увлечением, и в течение почти шести месяцев он прочитал все, что его детский ум мог накопить о родственных душах. Так что теперь он изо всех сил старался держать глаза открытыми, используя лунные лучи как источник света, чтобы проверить, не появилась ли где-нибудь на его руках, груди или лице метка — надежда и желание были единственными вещами, которые не давали ему заснуть. В тот самый момент, когда он уже собирался сдаться, Эндрю почувствовал, что его запястье слегка защекотало — сначала легко, как нежное перышко, проведенное по коже, а затем переросшее в маленькие щекотки. Он быстро посмотрел в ту сторону, где возникло ощущение пульсации, и усмехнулся, увидев крошечное темное пятнышко. Часы показывали 4:17, запястье не болело, и Эндрю был почти в экстазе от мысли, что с ним действительно кто-то есть. Сначала это была маленькая точка, как будто ручка слегка коснулась бумаги. Но она росла и приобретала различные формы, как чернила. Он завороженно наблюдал, как формы меняются, превращаются в фигуры и тени. Весь процесс занял не более пяти минут, сам знак не был очень большим или каким-то необычным, как он видел в некоторых книгах. Некоторые были красочными, яркими и огромными, другие — бледными и мрачными, как тонкая татуировка, сделанная простыми мазками. Его рисунок не был вычурным, но и не был похож на татуировку. Это были два животных, прижавшихся друг к другу под луной, и создавалось впечатление, что им комфортно друг с другом: меньший из них уткнулся мордочкой в шею другого, а больший положил мордочку на голову маленького, они были похожи на лис или кого-то схожего вида. Это было красиво, но что действительно заинтриговало Эндрю, так это то, как темные линии становились белыми на свету, но не до такой степени, чтобы исчезнуть. Они как будто превращались в светящиеся точечки — что-то вроде кристаллов на коже. Как будто это было сделано блестящей гелевой ручкой, которыми Ама не разрешала ему рисовать в свободное время, говоря, что это для детей помладше. В этот момент Эндрю был счастлив думать о чем-то другом и усмехнулся двум животным, выгравированным на его запястье. Родственная душа. У него была вторая половинка. Он прижал кожу с новым узором к груди и крепко зажмурил глаза, желая больше всего на свете поговорить со своей второй половинкой. Потому что именно этим они и были — единым целым, и Эндрю не позволит своей половинке быть такой же одинокой, как он. Эндрю будет рядом с ней и… и он надеялся, что она тоже будет рядом с ним. Быть одному было жутко холодно, несмотря на то, что он уже был большим ребенком. Вздохнув, Эндрю подошел к своей кровати и снова захотел услышать голос своей половинки. Чтобы быть полностью уверенным, что это реальность, что он не спит, и что когда он проснется, его запястье не будет чистым и незапятнанным. И как только он закрыл глаза и попытался заснуть, Эндрю понял, что сон так и не наступил. Он все еще не спал, но это определенно был не детский дом. Это был большой темный дом, и воздух, который проникал в него, был очень холодным. Он находился в центре того, что было похоже на комнату — он знал это, потому что видел такие комнаты в некоторых книгах. Но все это казалось таким странным… В одном углу стояло пианино, рядом располагался огромный диван, на деревянных стенах висело несколько картин и… Ничего. И больше ничего. Эндрю смотрел на все — начиная с лестницы и заканчивая странными картинами на стенах. Ему здесь не нравилось, это было… пугающе. Пока он думал, как ему выбраться оттуда, Эндрю услышал невнятное бормотание, горестный звук захлебывающихся рыданий, и недолго думая направился на звук. Это был плач, большие дети не должны плакать, но когда они делают это, то по веской причине, он знал. Когда он, наконец, добрался до звука, первое, что он увидел, были волосы такого оттенка, какого он никогда раньше не видел. Он знал, что они рыжие, но это был темный, насыщенный оттенок — совсем не такой, как оранжево-красный у Аманды, девочки, которая делилась с ним карандашами во время уроков — и, казалось, почти светятся в лунном свете, проникающем через пугающе большое окно. Это был ребенок, подобный ему, понял Эндрю. Свернувшийся клубочком, одетый в очень неудобную одежду с длинными рукавами, что, с одной стороны, было хорошо — в доме было очень холодно. — Привет? — тихо позвал он, стараясь не показаться страшным. Другой ребенок обернулся к нему со слезами на глазах. Это был мальчик, слезы струились по его опухшим красным щекам. А глаза были такими голубыми, что Эндрю задумался, существует ли такой оттенок голубого на самом деле. Мальчишка немного похныкал, прежде чем ответить. — Привет? — Он вытер глаза рукавом, и Эндрю некоторое время смотрел на него. Это был сон, верно? Он лег спать, он был в этом уверен. Другой мальчик тоже смотрел на него, слезы медленно останавливались. Ребёнок наклонил голову, всхлипнул и снова заговорил. — Кто ты? — Эндрю, — он нахмурился. Плохая привычка, Ама всегда говорила ему об этом. Она всегда сильно била его по лбу, чтобы он прекратил, потому что это было неуважительно. — Ты? — Натаниэль, — он снова шмыгнул носом, а затем замер, его глаза расширились, когда он приблизился, огляделся и прошептал: — Что ты делаешь в моем доме? Мой отец будет зол. — Это твой дом? — Эндрю чуть было снова не нахмурился, но остановил себя прежде, чем это произошло. Он подошел к Натаниэлю. — Он выглядит, как дом из фильмов ужасов. — А затем со всей своей детской смелостью пожал плечами, выпятил грудь, чтобы казаться больше, и сказал: — Я не боюсь и твоего отца. Глаза Натаниэля расширились еще больше. — Нет, нет. Ты не понимаешь, он не добр ко всем, кто входит в дом, он… хм… — Натаниэль прервался, покачав головой. — Я не могу об этом говорить, он злится, а потом… — Он дотянулся до того места, где, как знал Эндрю, находятся его ребра, и крепко сжал. Натаниэль покачал головой и сменил тему, что ничуть не уменьшило интерес Эндрю. —Тебе можно смотреть фильмы? — А тебе нет? — мальчик покачал головой, скорчившись. — Мой отец говорит, что это недопустимо. Он всегда твердит, что это пустая трата времени, и что я должен практиковаться, если у меня есть свободное от учебы время. — Гримаса переросла в грусть, еще одна тоненькая полоска слез пробежала по его щеке, когда он моргнул. — Лола учит меня, но мне это не нравится. Она делает мне больно, если я делаю ошибку, дергает меня за волосы. Маме это не нравится, но она не может справиться с Лолой. Эндрю на секунду уставился на него, ему тоже не нравилось, когда Ама таскала его за волосы, его голова болела несколько часов после этого, и он все еще ощущал, как она делает это когда подходит близко. Но ему, по крайней мере, разрешалось смотреть некоторые фильмы. — Хочешь посмотреть какой-нибудь фильм? — Глаза Натаниэля снова расширились, радужка стала похожа на два голубых шарика, которые Лукас обычно обменивал на дополнительные десерты. — Если он нас поймает, он причинит нам боль. Он нехороший человек. — Эндрю нахмурился, расстроенный тем, что отец Натаниэля оказался таким идиотом, но затем он слегка улыбнулся. Натаниэль напомнил ему испуганного кролика, которого он однажды видел, когда Ама привела их в приют для животных, только нервно подрагивающий нос отсутствовал. — Я сплю, Натаниэль. Он не может причинить мне вреда, и тебе тоже. — Это была правда, Эндрю знал, что он лег в постель и знал, что сон не заставил себя долго ждать, он устал. Он лег спать, думая о том, какой будет его вторая половинка и… «Стоп!» Эндрю расширил глаза, глядя на мальчика, потому что… разве это возможно? Натаниэль нахмурился, как раньше. Хорошо, что он жил вдали от приюта, Ама, наверное, так поколотила бы его, чтобы отучить от этой привычки. — Я ничего не делал, — пробормотал он. — Да, но… — Эндрю прикусил губу. Идея могла быть глупой, но в ней был смысл, верно? Он был уверен, что спит, и очень хотел встретить свою половинку. — Сколько тебе лет? — Мне исполнилось шесть в январе. — Его брови нахмурились еще больше, но затем он улыбнулся. Надежда, небольшая, но надежда. — Ты? — Эндрю улыбнулся в ответ. Так широко, что ему стало больно. — Мне сегодня исполнилось семь! Ты проверял? — Натаниэль покачал головой, но быстро встал и начал стремительно расстегивать рубашку, которая была на нем. Эндрю нахмурился, глядя на синяки, но ничего не сказал, не тогда, когда у него тоже были свои. Долго ждать не пришлось, когда обнажилась грудь, отпечаток двух животных, прижавшихся друг к другу, мерцал на свету, как сотни кристаллов. Глаза Эндрю расширились, и он показал свое запястье. Натаниэль улыбнулся еще шире, запрокинул голову назад и рассмеялся. Это был красивый смех, счастливый и полный энергии. Натаниэль, казалось, светился от счастья. Эндрю сократил расстояние между ними, в то время как другой вскочил на ноги и звонко рассмеялся. Они обнялись. Это было так хорошо, Эндрю не мог вспомнить, когда он в последний раз обнимал кого-то или даже получал нечто большее, чем просто руку на плечи и похлопывание по спине. Было тесно, было жарко. Было хорошо. — Это ты! — сказали они одновременно. Натаниэль засмеялся, уткнувшись в шею Эндрю, а тот засмеялся ему в спину. Они закружились и упали на землю, все еще прижимаясь друг к другу. Руки Натаниэля вцепились в ткань потрепанной футболки Эндрю. Пейзаж изменился. Дом больше не был пугающим и холодным, он был более уютным, гулкий камин согревал все вокруг. В воздухе пахло имбирным печеньем и шоколадом с корицей. Вокруг сияли огни, освещая все вокруг. Слезы навернулись на глаза Эндрю. — Я так счастлив знакомству с тобой, — мягко сказал он. Его лицо прижалось к шее Натаниэля. — Там, где я живу, очень одиноко. — Он почувствовал, как руки младшего крепко обхватили его. — Мне тоже, — ответил тот шепотом. — Но больше нет, не так ли? У меня есть ты. — А у меня есть ты. Натаниэль улыбнулся. Эндрю улыбнулся в ответ. Они прижались друг к другу, потому что ни один из них не хотел отпускать руки от тела другого, прошли минуты, а может быть и часы, а потом… Эндрю открыл глаза. Натаниэль исчез. Он попытался раскрыть и сомкнуть ладони, пытаясь почувствовать текстуру рубашки Натаниэля в своих пальцах. Ничего не вышло. У него болела грудь, и он изо всех сил старался не дать слезам скапливаться в глазах — Ама рассердится, если он заплачет, ведь он уже большой мальчик. «Я хочу иметь возможность говорить с ним всегда.» подумал он, плотно закрыв глаза и свернувшись калачиком на матрасе. Не было никакой паузы, это произошло мгновенно. — Эндрю?

—

Постоянно разговаривать с Натаниэлем в своих мыслях стало настолько привычным, что он даже не осознавал, насколько странно теперь было не слышать мягкий голос мальчика в своей голове. Поначалу было трудно: это была часть способностей Эндрю, а не Натаниэля, поэтому он должен был всегда поддерживать связь между ними открытой, чтобы они могли разговаривать, и он понятия не имел, как добиться того, чтобы связь оставалась открытой для обеих сторон, а не только для него, но в конце концов он разобрался в этом. Эндрю был безгранично благодарен за свои способности — возможность разговаривать со своей половинкой через мысли, видеть моменты его жизни своими глазами, а самое главное — возможность находить Натаниэля в своих снах. Он не знал, что бы он сделал, если бы смог увидеть Натаниэля вживую хоть раз. За многие месяцы, прошедшие с тех пор, как ему исполнилось семь лет, Натаниэль стал частью Эндрю. Вероятно, он стал частью Эндрю с того момента, как они впервые увидели друг друга. Эндрю сделал бы все, чтобы защитить его. И Натаниэль поступал так же — что привело к появлению у него собственных способностей. Они были в равной степени полезны, но… Эндрю не любил этого. У Натаниэля была способность чувствовать, когда Эндрю шел на какой-то риск, будь то пощечина от Амы или попытка украсть еду — Ама начала использовать голод в качестве наказания, и это было болезненно — и последующее этому избиение. Эндрю считал, что датчик опасности Натаниэля был полезен для них, но другая часть его способности была более трудной. Натаниэль мог чувствовать боль Эндрю, как свою собственную. Когда они обнаружили это в первый раз, Эндрю едва поверил ему. Натаниэлю не нужно было больше боли, не с теми людьми, с которыми он жил. Эндрю мог закрыть глаза и распознать синяки на теле Натаниэля в тот день. На почти слишком бледной коже мальчика были огромные красные и фиолетовые рубцы, и самое ужасное, что многие из них принадлежали не ему, они совпадали с его собственными. Синяки Эндрю. Боль Эндрю. Натаниэль не истекал кровью, не зарабатывал шрамов, но раны Эндрю всегда проявлялись на его коже в виде синяков, и порой ему становилось тошно от мысли, что он причиняет боль своему единственному другу. Однако Натаниэль думал иначе. Он говорил, что благодарен за возможность того, что если датчик опасности подведет их, то у него останется боль Эндрю, и он будет уверен, что тот жив. Не в порядке, но жив. Для них это было достаточно хорошо. Всё шло хорошо. Однако все изменилось, когда Эндрю узнал, что его отправляют в приемную семью — не в другой интернат, а именно в дом. До этого его дважды переводили из детского дома, но именно в этом приюте он прожил большую часть своей жизни, и как бы Эндрю там ни не нравилось, это было приемлемо. Ама била его часто, но не очень сильно, его почти не лишали еды, и некоторые дети ему очень нравились. Но Эндрю всегда хотел иметь дом, это было то, к чему их побуждали стремиться в подобных местах — словами, книгами или фильмами. У всех была семья, и Эндрю тоже хотел иметь такую. Дом был очень светлым и очень красивым, недалеко от детского дома, так что, возможно, он мог бы навещать других детей, если бы его приемные родители позволили ему — у Эндрю даже была своя комната. Пара, которая решила взять его к себе, не была очень доброй, им обоим было за сорок, но они не били его, и это было хорошо. Женщина всегда предлагала Эндрю еду, а мужчина, казалось, был заинтересован в том, чтобы научить его спорту. Все могло бы стать лучше, это не было замечательно, но могло стать таковым. Эндрю подумал, что мог бы быть счастлив там, если бы действительно остался. Но однажды он заснул и пошел прямо к Натаниэлю, чтобы рассказать ему о том, как там хорошо, он думал, что Натаниэль будет рад за него. Но все произошло иначе. Не успев даже увидеть его, Эндрю услышал вопли Натаниэля. Он и раньше слышал крик Ната, они вдвоем время от времени смотрели фильмы ужасов, и мальчик кричал от страха, или иногда кричал от боли, когда Эндрю проникал взглядом в глаза мальчика. Такого же не случалось никогда. Натаниэль выглядел так, словно умирал. Эндрю подбежал к нему, прижав руки к лицу мальчика, который плакал, когда кричал. Он крепко схватил Натаниэля, обнял его и уткнулся лицом в шею мальчика. Натаниэль брыкался, кричал и громко ревел, но Эндрю не отпускал его. Они оставались в таком положении на протяжении всего сна, и когда Эндрю наконец проснулся, слова Натаниэля запечатлелись в его мозгу: — Ты должен выбраться оттуда! — кричал Натаниэль. — Ты должен уйти! Уходи, уходи, уходи! Они тебя ранят, не подпускай его близко! Это больно, ты должен уйти! Эндрю не знал, что произошло, но он уйдет. Ради Натаниэля он уйдет.

—

— — —

Его ноги пылали, когда он старался бежать быстрее, легкие горели, а глаза были сухими от пронизывающего ледяного ветра, затаившегося в ночи. Эндрю собирал чемодан, чтобы вернуться в приют, не обращая внимания на голос Натаниэля, извиняющийся и пытающийся удержать его от поступка, о котором он пожалеет — Эндрю не пожалел бы об этом, не сейчас, когда он все еще чувствовал на себе руки Натаниэля, отчаянные крики и страх в голубых глазах. Он никогда не пожалеет о том, что уберег Натаниэля, поэтому он вынуждал себя отвлекаться. Он подавил дрожь при воспоминании о стуке в дверь в тот самый момент, когда Натаниэль закричал, что опасность здесь. Что бы ни пыталось причинить ему вред, оно было по ту сторону двери, и Эндрю чуть не лишился дыхания, увидев лицо Стивена, появившееся в проеме двери. Он улыбался — что вызывало у него неприятные ощущения всякий раз, когда мужчина делал это, чтобы помочь ему в занятиях спортом — и Эндрю почувствовал, как его сердце похолодело. В его голове только и было, что повторение мыслей о том, что он не может позволить ему приблизиться, что он не может позволить Стивену причинить ему боль. Причинить боль им обоим. Эндрю вспомнил голос Натаниэля в своей голове, который говорил ему, что опасность рядом, что он поможет ему уйти, но что Эндрю должен оставаться спокойным и доверять ему. Эндрю был напуган, и по голосу Натаниэля он понял, что его вторая половинка тоже боится. Он остался на месте и сделал то, что сказал ему Натаниэль. — Позволь ему приблизиться к тебе, не подавай виду, что боишься. Он ударит тебя. Эндрю так и поступил, хотя с каждым шагом у него волосы вставали дыбом. Он остановился на секунду, чтобы перевести дух, ему было страшно и холодно. Его ноги были словно желе, и ему нужно было добраться до приюта. Эндрю запомнил дорогу, это было недалеко. Но было темно, ему было страшно, и он не мог сосредоточиться настолько, чтобы впустить Натаниэля в свою голову. Он нуждался в Натаниэле. Эндрю был напуган. Закрыв глаза, он сделал два глубоких вдоха, прежде чем снова броситься бежать. Эндрю чувствовал, как горячие, потные руки Стивена переходят с его волос на руки, спускаются к талии. Он изо всех сил старался не накричать на Стивена, чтобы тот отстал, но Натаниэля каждый день тренировала Лола, и как бы Эндрю ни ненавидел его травмы, он знал, что Натаниэль немного умеет драться. Эндрю стоял, пока Стивен шептал, что если он скажет «пожалуйста» и будет хорошо себя вести, будет хорошим мальчиком, то он сделает то, от чего Эндрю получит удовольствие. Отвратительные руки мужчины скользили по его спине, а Натаниэль говорил ему, что все будет хорошо, что скоро все будет в порядке. Споткнувшись о неровный камень на тротуаре, Эндрю упал и почувствовал, что его колени сильно ударились о землю. Его сердце колотилось в груди так сильно, что на мгновение ему показалось, что оно взорвется, разум в это время шептал Натаниэлю поток извинений за причиненную ему боль. Все прошло быстро, но для него это заняло годы. В один момент Стивен запустил руку под футболку, все в Эндрю кричало, что это неправильно, а в следующий момент он услышал голос Натаниэля, который громко и четко сказал: — Он уже близко. Натаниэль давал ему указания с каждым следующим действием, когда он ударил Стивена в пах, повалил его на землю и ударил ногой между бедер, задев незащищенную костями уязвимую кожу.

— — —

И тогда Эндрю побежал, там, где были мерзкие руки, он чувствовал жжение, но он был рад, что наконец-то в безопасности. Они были в безопасности. Когда он добрался до приюта, он начал стучать в дверь, и когда Ама наконец вышла посмотреть, что происходит… Эндрю упал на колени, несмотря на свои раны, изнеможение повалило его на пол. Он всхлипывал, слезы лились ручьем. Голос Натаниэля в его голове повторял: — Мы в порядке, Эндрю. Все будет хорошо.

☽✴☾

Оба очень быстро поняли, что не все в порядке. Натаниэль с самого начала знал, что им будет нелегко, его мать всегда твердила, что люди несправедливы, когда ей приходилось подлатывать его после некоторых уроков. Натаниэль с самого раннего возраста знал, что ему будет трудно. Однако они справлялись, по крайней мере, пытались. Но это было трудно, несмотря на то, что они все время были вместе. Ничто не готовило его к тому, что будет больно видеть, как трудно приходится Эндрю. Ничто не готовило его к тому, что людям будет наплевать на них. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Эндрю был возвращен в детский дом, но ситуация все еще не улучшалась, особенно учитывая, что Эндрю скоро отправят в другой детский дом, и вероятность того, что его отправят в другую приемную семью, была очень высока. Натаниэль до сих пор не мог подавить дрожь гнева, которая пробегала по его телу всякий раз, когда он вспоминал, как Ама в детском доме дискредитировала все, что Эндрю ей сказал, когда он упал на колени, испуганный и дрожащий. Женщина была непреклонна до того момента, пока Эндрю не закричал, что Натаниэль предупреждал его, что это причинит боль и ему, и что Стивен действительно пытается причинить им вред, и почему она ему не верит? Очевидно, родственные души, связанные узами связи, или эмпаты, как они, имели весьма активный голос в благополучии друг друга, в основном потому, что у них был редкий тип связи. Эндрю рассказал ему, что когда Ама обнаружила, что Натаниэль способен чувствовать его боль, она побледнела и сразу же отнесла его в помещение. Это натолкнуло его на две мысли: Ама знала, что Эндрю говорит правду, и ей было все равно, пока Натаниэль не оказался вовлечен в это дело, и что она с самого начала знала, что в доме, куда она отправила Эндрю, что-то не так. Это были трудные месяцы для них обоих по отдельности, но, к счастью, между ними ничего не изменилось, когда они были вместе. Возможно, за исключением того, что Эндрю стал еще больше привязан к нему, на что Натаниэль никогда не жаловался. Обнимая Эндрю, он чувствовал себя в безопасности. Находиться рядом с ним было все равно, что возвращаться домой. Вот только дом Натаниэля был каким угодно, но только не хорошим — занятия Лолы ужесточились после того, как ему исполнилось семь. В ход пошли ножи, и на тот случай, если он не справится… Натаниэль поморщился, схватившись рукой за новую неглубокую ножевую рану на щеке. Ранее он допустил ошибку и порезал пальцы, когда не смог найти правильный баланс лезвия. Лоле не понравилось, что он позволил нескольким слезам упасть, и она прижимала нож к щеке Натаниэля, пока его глаза не высохли. Она сказала, что если он расплачется, то она прижмет металлическую струну к его коже и порвет ее. Но лезвия были настолько острыми, что продолжительное воздействие на кожу было бы не лучше. Эндрю приходил в ярость, когда они видели друг друга во сне, говорил, что убьет отца Натаниэля за то, что тот причинил ему боль, но… Они оба были в синяках и ранены. Они были детьми, и это было все. Они были очень маленькими, а взрослые были очень большими и очень сильными. Это было больно, но это было не то, что они могли изменить. Это время ничем не отличалось от других. Спать Натаниэлю всегда нравилось больше всего не только потому, что он видел Эндрю, но и потому, что его отец почти никогда не пытался причинить ему боль или послать к нему Лолу, пока он спит. Это было мирное время, его время покоя. Эндрю всегда делал все возможное, чтобы воплотить мечты в сон. Будь то отправка их обоих в космос, попадание в лес, где много фруктов, или простой снежный день — даже если Эндрю ненавидел холод. Грезы были тем временем, когда они оба могли быть вместе, склеенные друг с другом, и, наконец-то, в безопасности. Натаниэль уже привык погружаться в неприятную темноту собственных снов, прежде чем Эндрю найдет его. Это не то, что он мог бы сказать своему другу, но это бессознательное время, проведенное в одиночестве, пугало его до костей. Это чувство было слишком близко к одиночеству и незащищенности. Но потом, как всегда, через секунду вспыхнул свет. Весь мир ожил, и перед ним появился его друг — он озабоченно нахмурил брови, губы были сжаты, а руки уже тянулись к лицу Натаниэля. Эндрю теперь всегда колебался, прежде чем прикоснуться к нему, но страх, оставшийся после Стивена, длился ровно столько, сколько хватило на два вдоха, прежде чем мягкие теплые руки обхватили его, успокаивая. Натаниэль зарылся лицом в шею Эндрю, когда мальчик потянул их вниз, и они оба упали на вечно мягкую землю и прижались друг к другу, словно заряжаясь энергией. Он знал, что в тот день Эндрю пришлось пережить побои, он чувствовал, как пульсируют его руки во второй половине дня, видел светло-зеленоватые синяки и знал, что Эндрю, вероятно, был ранен. Его другу не потребовалось никаких усилий, чтобы протянуть ему свои руки. Там были яростные красные рубцы, вероятно, от деревянной линейки. Натаниэль нахмурился, нежно проведя большим пальцем по теплой коже. — Надеюсь, в следующем приюте все будет лучше, — прошептал он. Руки Эндрю переместились с его рук и слегка коснулись раны на его щеке. Выражение лица другого мальчика было настолько печальным, что Натаниэлю пришлось сдержать заверение в том, что все в порядке. Это выражение было неправильным, ещё нет. Пока Эндрю страдает, все идет не так хорошо. Натаниэль привык к насилию, его отец не давал ему возможности мыслить иначе. Если закрыть глаза, он мог отчетливо слышать скрипы и стоны, доносившиеся из подвала по ночам, мог чувствовать тошнотворный запах ржавчины, который источал его отец, мог подсчитывать, сколько людей приходили в его дом навестить отца и никогда не уходили. Натаниэля заставляли заниматься с пяти лет, и с семи лет ему становилось только хуже. Но у него была надежда, что однажды он убежит от своей семьи и прибежит к Эндрю, и тогда они вдвоем смогут жить настоящей мечтой, пока они бодрствуют. — Надеюсь, мне больше не придется причинять тебе боль, — прошептал Эндрю в ответ, притягивая голову Натаниэля к своему плечу. — Это не твоя вина, Эндрю, — сказал он, потираясь лицом о мягкую футболку, которая была на нем. — Ты ни в чем не виноват. И это было так. Натаниэль никогда не стал бы обвинять Эндрю в том, что совершенно не зависело от него, за что тот был благодарен ему. Эндрю могло не нравиться, что Натаниэль чувствует его боль, но в каком-то смысле это был еще один способ узнать, когда его вторая половинка была в беде. …и это был один из немногих уроков, которые он действительно усвоил из всего, что исходило от его семьи. Если ты чувствуешь боль, значит, ты еще жив. Ты еще борешься. Ему никогда не приходило в голову, что это плохой подход, тем более, что он был прежде всего ребенком. — Могу я что-нибудь сделать? — тихо спросил Эндрю, когда мягкая земля под ними превратилась в траву, щекочущую открытую кожу Натаниэля. — Я видел это в фильме, это не может быть правдой, но люди говорили, что это помогает чувствовать себя лучше и… — Конечно, Эндрю. Потому что он доверял своему другу. Больше, чем чему бы то ни было. Мягкие руки вернулись к его лицу, и Натаниэль подавил смех. Эндрю любил прикасаться к его лицу почти так же сильно, как и держать его. Однако он улыбнулся, когда поднял лицо с того места, где ему нравилось прятаться в груди друга. Эндрю улыбнулся в ответ, широко-широко. Натаниэль знал, что это его улыбка, которую никто не сможет у них отнять. Никто не мог отнять их друг у друга. Подойдя ближе к лицу Натаниэля, Эндрю очень нежно поцеловал еще свежий порез, полученный от Лолы. Его дыхание участилось, а глаза расширились. Ладонь легла на то место, где секунду назад находились губы его соулмейта, дыхание перехватило, а глаза заслезились. Натаниэль схватил Эндрю за шею так крепко, как только мог, не причиняя боли, его разум онемел от этих ощущений. Одна рука легла на его волосы, поглаживая и распутывая непокорные локоны, и Натаниэль почувствовал, как лицо Эндрю расплылось в довольной улыбке. И вдруг это оказалось слишком. Ему захотелось плакать, рыдания застряли в горле — он не мог вспомнить ни одного случая, когда кто-то был так добр к нему. Даже его мать. Но именно потому, что это был Эндрю, ему стало больно, и он упал духом. Он был одинок с самого рождения, и он знал, что Эндрю тоже был одинок. Но сейчас они были рядом, и Натаниэлю нужно было спросить своего друга о чем-то, что он мог получить только от него. — Дай мне имя, — сказал Натаниэль, уткнувшись в шею своего друга, впервые сказав правду об этом. — Он убивает людей, Эндрю. Он пугает меня, бьет меня и причиняет мне боль. Он причиняет боль всем. Он заставляет меня быть похожим на него, я не хочу быть им, я не хочу быть Натаниэлем. Дай мне имя, Эндрю. Он не сказал «пожалуйста», он избавился от этого слова, чтобы не произносить его при Эндрю, так как после того, что случилось со Стивеном, это слово отправило на дно, и, честно говоря, даже если бы он не чувствовал себя некомфортно, оно оставляло неприятный привкус на языке. Он не мог чувствовать то, что чувствовал Эндрю, но он помнил, как его трясло, когда они впервые увидели сон через две недели, и готов был сделать все что угодно, чтобы не испытывать этого снова. — Во-первых, ты идиот, — решительно сказал Эндрю, но Натаниэль мог слышать слабую дрожь. — Ты слишком мягок, чтобы быть похожим на своего отца, ты плакал, потому что убил бабочку меньше четырех дней назад. Когда Натаниэль надул щеки и приготовил ответную реплику о том, как печально, что он не заметил бабочку на полу, прежде чем раздавить ее, Эндрю закрыл ему рот рукой. Натаниэль высунул язык и лизнул ее, но самое большее, что ему удалось в итоге сделать, так это скорчить гримасу. Рука Эндрю и не дрогнула. — Я серьезно, ясно? Ты когда-нибудь видел свои руки? Они красивые, нежные и длинные. У убийц руки уродливые и сильные. Тебе стоит начать рисовать, и ты поймешь, о чем я говорю. Натаниэль нахмурился, но… решил, что наверное. Позже. Возможно. — Ты нервный маленький кролик, так ведь? Ты неплохой… Нил? Нил, — он твердо повторил имя и слегка кивнул сам себе. Он перестал пытаться лизнуть и кусать руку Эндрю, чтобы вернуть себе способность говорить, и его друг, наконец, убрал ее. Ему никогда не нравился Натаниэль. Его всегда звали Нат, маленький Натан, младший. Это больно, всегда больно. Его имя было связано с тем, чего он не хотел. Но Нил? Он посмотрел на Эндрю, который смотрел на него с опаской и надеждой. Нил казался правильным. Он улыбнулся Эндрю, который улыбнулся в ответ. Они оба засмеялись и снова плюхнулись на траву. На следующее утро Нил проснулся мирно и без страха, впервые не боясь отца.