Как Биба и Боба

      Проснувшись рано утром, Сашка ощутил жамевю: привычное место — собственная комната — ощущалось непривычным. Когда изо дня в день просыпаешься в одном и том же месте, в одном и том же положении, на одном и том же боку (исключительно на левом, потому что сон на правом боку требует определённого наклона головы и шеи), то любое отклонение от привычного вектора воспринимается покушением на устойчивые стандарты.       Широко зевая и аккуратно потирая кулаками запесоченные со сна глаза, он заставлял мысли течь в привычном русле. «Вот моя деревня, вот мой дом родной». Вот проснулся в кресле я с тяжёлой головой.       Здоровый эгоизм в Сашке возобладал, поэтому сперва он осознал, что любые серьёзные движения причинят ему, любимому, боль: сон в положении сидя, как известно, влечёт за собой крайне неприятные последствия. Полностью разряженные наушники фирмы «Мейд ин Чайна», сиротливо разбросанные по краям кресла, нетерпеливо перемигивались красными огоньками. Затем на ум пришла другая мысль, логически вытекающая из первой: если Шура проснулся в кресле, значит кровать была кем-то занята (в лучших традициях беллетристики Стивена Кинга ему представился некий Чужак с иссохшимся телом, обвисшей кожей, от которой, если вдохнуть полной грудью, веет гнилью и трупным смрадом, и сальными волосами, лишь обозначающими подобие антропоморфности ночного гостя). В самом деле, распластавшись на диване-кровати, лениво дремал Ярик, посапывая в две дырочки.       Довольствие и нега, запечатлённые на знакомом лице, контрастировали с пребывающей в беспорядке одеждой: усеянная катышками футболка с вылинявшей надписью «Ramones» задралась сбоку, подворот на одной ноге распрямился, словно пытался прикрыть непрезентабельный серый носок, — и картина эта, умилительная, чуть ли не в лучших традициях полотен прерафаэлитов, заставляла что-то ёкнуть в сердце Сашки: такой еле уловимый, почти незаметный «ёк», будто пугливая пеночка отозвалась из глубин дремлющего леса.       С одной стороны, тупая боль в шейных позвонках и мерзкое покалывание в ногах своим очевидным дискомфортом раздражали, вносили хаос в и без того непонятное утро, но, с другой стороны, чувство чего-то правильного, уютного, родного обволакивало Сашкино нутро, и на какое-то мгновение ему показалось, что этот миг — то, что он желал бы видеть чаще. Помнится, в детстве Шура в самом деле мечтал жить с Яриком под одной крышей: совместные игры каждый день длились бы дольше, и можно было бы не спать допоздна, зная, что родители не придут забирать друга — он и так на положенном ему месте, дома. Интересно мечты воплощаются спустя время.       Превозмогая боль, Сашка, пощёлкивая суставами-кастаньетами, встал с кресла, с довольством оглядел спящего товарища, одновременно давая ногам привыкнуть к вертикальному положению, а затем вольной рукой начал лениво тормошить Ярика. Тот запротестовал, наморщил нос и, демонстрируя явное нежелание открывать глаза, что-то пробурчал. Однако Шура был настойчив и с упорством продолжал друга тормошить в неизменном ритме, словно советский станок, отточенные и монотонные механизмы которого славно служат стране. Добившись своего, Сашка поплёлся к окну, чтобы впустить тусклый свет в комнату: утро туманное, утро седое — тут и солнцу негде взяться (в конце концов, на безрыбье и рак рыба).       Ярослав, помятый и донельзя сонный, словно растрёпанный воробей, медленно выплывал в действительность, несколько раз широко зевнув. По всей видимости, в его голове что-то прояснялось столь же медленно, как и в голове Сашки несколькими мгновениями ранее. Вот уж действительно друзья — не разлей вода, даже причуды одни и те же, словно Ярослав и Сашка — копии друг друга. Биба и Боба, Пупа и Лупа, Бобчинский и Добчинский, а также, очень даже может быть, Зита и Гита, Юнона и Авось и иже с ними.       — Вставай, Люся! — заголосил чуть хрипловатым со сна голосом Сашка. — Ох и дрыхнешь же ты.       Ярослав лишь интенсивнее замычал — надо полагать, опция «Беззвучный режим» в Сашку не встроена, поголосить он любит.       — Тёть Свете я вчера звонил и сказал, что ты у нас, так что в розыск тебя не объявили, я думаю, — затараторил Шура и плюхнулся на диван рядом с Яриком, который уже сидел, скрючив коромыслом спину и свесив ноги на пол.       Холодные оттенки, вползшие в комнату вместе с тусклым солнечным светом, кляксами ложились на помятое лицо Ярослава, то и дело зевающего. Он с удовольствием потянулся, выгибая спину дугой, словно пресытившийся размеренной жизнью дворовый кот, а затем с чувством хлопнул себя ладонями по коленкам.       — Почему не разбудил вчера? — сосредоточенно глядя в одну точку перед собой, спросил Ярик, чуть хмурясь. — Диван у тебя жёсткий какой-то, чувствую себя поломанным.       — Вы его претензии послушайте, — опешил Сашка. — Диван тебе свой уступил, сам в кресле ночь проночевал, и вот она — благодарность. Принцесса на бобах.        — Или на солях, — буркнул постепенно просыпавшийся Ярослав.       Он вовсе не был неблагодарным и вечно недовольным; напротив, он был мальчиком воспитанным, таким до раздражения правильным, что, казалось, ему должны были с незавидным постоянством лицо клеймить шрамами и синяками — исключительно за правильность эту, бесившую до скрипа, — но Ярик, на счастье, был исключителен в своей правильности, соседствовавшей с прочным внутренним стержнем, потому и не били. Но он не был любителем ночёвок, и даже более того — ему не приходилось ночевать у Сашки, хоть и виделось в этом что-то ожидаемое, будто на какой-то линии, одной из тех, что руслами вились на его ладонях, было это начертано. Бедняга просто попал в одну из тех ситуаций, которые были в новинку, ранее неиспробованный способ жизнепроведения.       Тут же завихрились в его голове мысли одна абсурднее другой: на голове — бардак; на лице — сеточки-вмятины от подушки; одежда в беспорядке; и носки эти дурацкие, серые, хорошо хоть не шерстяные и не в дырках; может, одежда пропахла потом после сна (шиворот футболки сырой, чувствовал Ярик); ещё, небось, слюни во сне пускал, а те ниточками аккуратно ложились на Сашкины подушки; и изо рта, вероятно, пахнет неприятно.       Пока Ярослав боролся с множеством паршивых мыслей, Сашка смотрел в окно, из которого лилась осенняя хмурость и тусклость, и ощущал себя как нельзя лучше. Вот бы взъерошить волосы Ярика, всей пятернёй запросто провести по этим взлохмаченным и уже слегка отросшим тёмным космам. Потревожить этого сонного воробья.       Рука тянется, но вместо желаемого находит пустую пластиковую бутылку, в которой ещё вчера плескалась газировка, выпитая им и Яриком. Уверенно обхватив её, Сашка бездумно шлёпнул несколько раз пухлым концом бутылки по ладони, затем встал и направился в кухню, предупреждая Ярослава о необходимости проснуться и умыться, прежде чем садиться завтракать.       Ярослав почувствовал облегчение, оставшись наедине со своими неловкостями. Сейчас, пока Сашка шелестит и громыхает в кухне, у него есть возможность незаметно пробраться в ванную и как-то справиться с собой: заставить молекулы ледяной воды впитаться в кожу лица, чтобы все отёки мигом сошли, испугавшись; причесать растрепавшиеся волосы пятернёй наподобие гребня; тщательно втереть отбеливающую пасту в зубы, распределив её заранее по пальцу, и полоскать рот водой, полоскать, полоскать…       Пока Ярослав пытался совладать с краном, который нужно вертеть и крутить непонятно в какую сторону (струя то еле текла, то хлестала, как в Ниагарском водопаде), успел задеть бутылочку с жидким мылом, и та, неуклюже завалившись набок, полетела на дно ванны. Пока Ярик шарил растерянным взглядом по полкам в поисках тюбика с зубной пастой, осознал, что и полотенца-то никакого нет в зоне видимости.       Ярослав, пожалуй, не удивился бы, если бы из маминой из спальни, кривоногий и хромой, выбежал бы умывальник и покачал бы головой: «Ах ты, гадкий, ах ты, грязный, неумытый поросёнок! Ты чернее трубочиста, полюбуйся на себя…»       На шум, вопреки ожиданиям Ярика, пришёл Сашка.       — Ты чего буянишь? — что-то медленно пережёвывая, спросил он.       Ярослав, будто пойманный с поличным вор, стоял, слегка скрючившись; с лица, воистину хорошо увлажнённого, стекала вода (футболка тоже отменно увлажнилась); на дне ванны всё ещё одиноко лежала бутылочка с жидким мылом.       Оценив ситуацию, Сашка, не переступая порога ванной, потянулся к крану, умело и просто закрыв воду. Затем снял со своего плеча принесённое из кухни вафельное полотенце и лёгким движением покрыл им голову Ярослава.       — Оно чистое, — крикнул Шура, удаляясь из ванной.       Можно подумать, что Сашка просто не захотел ставить товарища в неловкое положение, потому оставил ситуацию без комментария. Но всё дело в том, что для Сашки такие вещи не имели никакого значения. Будто всё, чем чудит Ярослав, является нормальным по умолчанию. Сам же Ярослав, спрятав лицо в полотенце, придавал случившемуся большое значение. Он бы и сам не смог объяснить, отчего так неловок рядом с другом, которого он знает, кажется, целую вечность. Ретроградный Меркурий, чувствуется.       Из кухни доносились звуки работающего с помехами радио (забавная встреча отживших традиций с современностью: «Европа Плюс» вещает что-то ритмичное на языке заокеанских друзей из древнейшего «Меридиана», привезённого когда-то родителями Сашки из Киева; как эта легенда СССР до сих пор работала, остаётся загадкой), а в приоткрытую фрамугу выветривался запах чего-то жареного и, кажется, мясного. Сашка стоял у плиты, руки в брюки, и гипнотизировал чайник (тот не торопился закипать), когда Ярослав незаметно вошёл в кухню и присел на табурет: тот мерзко скрипнул, словно за все эти годы устал выдерживать на себе вес постоянно меняющихся седоков, но Сашка даже не обернулся.       В старенькой покоцанной сковородке остывали жареные пельмени; на столе стояли две кружки, из которых спасительной ниточкой свисали пакетики недорого чая. Ярославу стало так уютно и спокойно в этой невероятно тесной кухне, казалось бы, давно уже требовавшей ремонта; но совковский дух, въевшийся в эти серые обои с однообразным плетёным орнаментом и эти жмущиеся друг к другу деревянные шкафчики, оформленные в разном стиле, не отвращали, а, напротив, привлекали какой-то своей согревающей сердце энергией чего-то простого, домашнего, привычного.       Наконец-то чайник закипел, и Сашка, вжившись в роль радушной хозяюшки, принялся разливать кипяток по чашкам. Вскоре на столе оказалась и многострадальная сковородка, успевшая вынести на себе не одно кулинарное извращение.       — Чего как не родной? Вот тебе ложка деревянная — жуй, пока не остыло, — скомандовал Сашка, успевший отхлебнуть из кружки.       Несмотря на то что жареные пельмени выглядели привлекательно, это отнюдь не та пища, которой Ярослав привык завтракать. Укутанный в тесто фарш вряд ли составит конкуренцию тарелочке мюсли, залитых греческим йогуртом. С другой стороны, может, если запить чаем, пойдёт лучше. Тут же Ярик слегка запаниковал: Сашка пыжился, старался, а он, рожа буржуйская, ещё нос воротит; и чем дольше он медлит, тем быстрее Сашка заметит его замешательство, а это объясняться надо будет, искать убедительные оправдания.       Ловить по сковороде пухлые шарики ложкой оказалось не так просто, и Ярослав досадовал на отсутствие вилки, пользоваться которой в данном случае было бы куда проще (но ему ведь невдомёк, что скоблить сковороду железной вилкой — дурная примета: мать Сашки может голову оторвать), но этот увлекательный квест стоил затраченных усилий: незамысловатый завтрак оказался вкусным даже без чая. Сашка заинтересованно смотрел украдкой на медленно жующего Ярика и улыбался: не каждый день наблюдаешь за аборигеном в непривычных для него условиях. Ярик поймал заинтересованный взгляд Сашки и улыбнулся в ответ. Так и продолжили они завтрак — неспешно, в тишине, и каждый редко-редко чуть улыбался чему-то своему. Хотелось, как в детстве, когда тебя смешит сама идея жующего что-то товарища, когда вы смотрите друг на друга и начинаете смеяться без всякой причины, и чай льётся почему-то из носа, хотя, казалось бы, вливался в рот.       Такая ленивость в умах и телах. Не хотелось ничего анализировать, не хотелось что-то планировать, и мысли по типу «А после завтрака что?» тоже в голову не лезли. Неожиданный звук обрушился откуда-то сверху, и Ярик машинально обернулся: на старом подвесном шкафчике восседала Пшеничка. Широко зевнув, она обвела взглядом кухню и ловким движением спрыгнула сначала на столешницу, а затем и на пол. Трёхцветная бестия, обнаружив миску пустой, с, казалось, укором взглянула на сытого хозяина, дескать, «Своё брюхо наполнить, слава богу, не забыл».       — Саш? — Ярик, наблюдавший за этим театром одного актёра, смилостивился над животинкой и кивком головы обратил внимание сытого хозяина на муки голодающей квартирантки.       — А, это… Ты не подумай, мы её впроголодь не держим. Она, шельма, умная. Смотри, сейчас такое шапито будет!       Не добившись должного внимания, Пшеничка решила действовать: нисколько не сомневаясь, она подошла к двустворчатому шкафу, ловко поддела мохнатой лапкой створку, и та покорно поддалась; пушистая ищейка выудила из недр шкафчика небольшой пёстрый пакет с кормом и потащила его к миске, а затем, совершенно неэстетично виляя зажатым в зубах пакетиком, рассыпала маленькие разноцветные крупинки корма по кухне (справедливости ради стоит отметить, что в миску она тоже попала).       — Прицел немного сбился, — цыкнул с досадой Сашка. — Вот бы она ещё умела убирать за собой — цены этой кошке не было бы.       — Да она циркачка! Слушай, выложи в интернет, она у тебя котоблогером станет, будете лайки и просмотры собирать, скетчи снимать.       — А потом нас на «Сам себе режиссёр» пригласят.       — А разве оно ещё существует? — усомнился Ярик.       Сашка махнул рукой, мол, какая, в сущности, разница.       — Да меня самого надо в интернет выкладывать: «Дебил живёт и что-то делает» — реалити-шоу, — Сашка провёл ладонью в воздухе в жесте демонстрации якобы вывески.       — Зря ты так, у тебя прикольное чувство юмора, харизма, — поспешил поддержать друга Ярик. — Девчонкам такие парни нравятся.       — Что-то ни одна пока не оценила, — криво улыбнулся Сашка. — Да ну и плевать, я себе закажу футболку с надписью «Без баб» и буду весь такой независимый. То есть не неудачник, а именно независимый, несломленный.       — Это стрёмно, на самом деле. Учти, я с тобой рядом появляться нигде не буду — от греха подальше.       — Если друг оказался вдруг, — неискренне оскорбился Шура. — Я-то думал, что мы друзья и ты меня ни за что не бросишь.       — Не брошу, Сашка, не брошу, — со всей искренностью и простотой сознался Ярик.       Только что-то неприятное всплыло в сознании Сашки, что-то фальшивое, червивое, гнусное.