Часть 3
1 августа 2022 г., 23:37
Едва работающее солнце, которое пробивает своими негреющими лучами путь сквозь лишённые листвы деревья; полураздетые кустарники; колкий ветер; частые дожди, оплакивающие последние тёплые денёчки, оставшиеся уже лишь в воспоминаниях, — всё это верные признаки конца октября.
Пока сепия неровно ложится на осенний пейзаж, жители мегаполисов и менее шумных субъектов государства N пропитываются леностью и негой, оттого что выгорели за лето, наполненное активной и порой даже бурлящей жизнью.
Всё тяжелее вставать по утрам, когда окна зияют прохладной осенней мглой; всё тяжелее поддерживать активность в череде трудовых будней, когда всё чаще клонит ко сну, когда солнце не бодрит, робко заглядывая в окна, когда дожди больше раздражают, чем успокаивают, потому что они вместо привычной озоновой свежести распространяют только сырость и выманивают из земли червей, определить которых можно по ставшему уже привычным запаху.
Ярослав, по мнению Сашки являющийся метеозависимым, уже которую неделю, оторвавшись от недолгого и потому не дающего сил сна, приползает в школу помятый, рассредоточенный, угрюмый. В общем, собранный из частичек летнего Ярика — бодрого, улыбающегося, готового горы свернуть и раскулачить соседей, под покровом ночи обобрав их яблони.
Родители, конечно, замечали, что сын в очередной раз предпочёл бодрствование сну, но они также понимали бесполезность увещеваний: поцокает матушка, повздыхает, начнёт апеллировать к необходимости здорового сна, да только вряд ли сын прислушается — сделает по-своему; а отец и вовсе ничего не скажет, рассудив, что, если и авторитет матери оказался бессилен, ему и подавно нечего упорствовать.
Саня был другого мнения на этот счёт. Сам-то он не больно много усилий прикладывал, к знаниям тянулся постольку поскольку. Судьбу свою он уже определил, и в том сюжете не было места бессонным ночам, проведённым за конспектами, конца и края которым не видно. Но Ярика поберечь надо, а то он, дубина стоеросовая, и не замечает, должно быть, что чахнет день ото дня.
— Ничего, Яр, скоро каникулы, — решил подбодрить товарища Сашка, — отоспишься, отдохнёшь, почувствуешь себя человеком.
Ярослав, вымученно улыбаясь, смотрел на друга своими тёмными глазами, внутри которых плескался лишь скепсис.
— А вот увидишь, я такую красочную и насыщенную программу нам составлю!
И Шура прикрыл глаза, будто провидец, перед очами которого проплывали целые эпохи, минувшие и грядущие.
— С утра возьмём велосипеды, если погода позволит, и поедем в парк гонять голубей — или собачников, как повезёт. Днём, пока родители на работе, завалимся ко мне и будем проходить в миллионный раз третьих «Героев», наслаждаясь вырвиглазным графоном. А вечером… Вечером можно, затарившись в «Пятёрочке» дешёвой колой, пересматривать голливудские боевики девяностых.
На мгновение тень азарта мелькнула на лице Ярослава. Но не успел Сашка ею насладиться, как Ярик вновь посмурнел, а взгляд его вильнул в сторону, подальше от лица улыбающегося Сашки, объятого энтузиазмом и надеждой, которым суждено вот-вот разрушиться.
— Саш, тут такое дело… — оттягивая неизбежное, начал Ярик. — На каникулах меня в городе не будет, поэтому вряд ли свидимся.
Сашка будто не совсем понял, как такое возможно. Он просто стоял над другом, как тень отца Гамлета, проходя все стадии переживания горя: отрицание, гнев, торг, депрессия, смирение.
— Но мы ещё погуляем как-нибудь, да? — извиняющимся тоном понадеялся Ярик.
Шура резко кивнул, будто одним этим движением сбрасывал с себя негатив, улыбнулся тем сортом улыбок, за которыми прячется невысказанное «Всё путём». Затем он поправил висевший на одном плече рюкзак (хотя на плече лямка держалась уверенно), спрятал руки в карманы брюк и, потерев неожиданно зачесавшийся нос, перевёл взгляд в сторону дверного проёма, ожидая, наверное, увидеть там Папу Римского.
К счастью, переживать неловкость момента долго не пришлось: «бог из машины» даровал спасительный клёкот школьного звонка, пробуждающего в вышколенных учениках гимназии рефлексы: разговоры не по делу прекратить, за парту сесть, мозг на волну учебной деятельности настроить. И направился Сашка в конец класса к своей парте, а Ярослав будто и вздохнул с облегчением: поза стала раскованнее, спина — прямее. И даже сидящая с ним за одной партой Юлька отметила, что в воздухе стало меньше заряженных напряжением частиц: предприняла попытку завести с Яриком беседу ни о чём («Домашку решил?», «Параграф понял? Я читала и не вдуплила».), защебетала о всякой ерунде.
Известное дело: Юлия Комелёк, поднаторившись в симпатиях и антипатиях к противоположному полу, не смогла не отметить, как же Ярослав идеально вписался в её картину мира. Потому, не долго думая, взяла быка за рога, стала интенсивно клинья подбивать. Знал ли о её наполеоновских планах Ярослав? Ну, не дураком мальчик был. К тому же Юлька хороша собой. Правда, читает маловато, да и не то; слушает не то, в спорте не мастак, и играть умеет разве что только на нервах. Противоположности притягиваются, как отмечали физики и, как ни странно, мозгоправы. То есть психологи. Ничего, Ярик её ещё перевоспитает. Макаренко и тот бы лучше не придумал.
Весь урок Сашка пялился на стенд, рассказывающий о метаморфозах лакмуса, и не понимал, почему так погано на душу лёг разговор с Яриком. Может, Сашка себя уже перестал мыслить отдельной от Ярослава личностью. Ему ещё в новинку были моменты, когда Ярик отвечал ему отказом встретиться или провести вместе свободное время. А сейчас таких моментов стало подозрительно много. Настолько много, что они стали уже тенденцией. Сашка не качал права никогда. Ну, нет желания или времени увидеться, так что же теперь? И всё же паранойя грызла, мучила, подмывала выяснить отношения. А Сашка что? Он же не девчонка, чтобы отношения выяснять. Да и с кем? С Яриком? «Ты мне больше не подружка, ты мне больше не дружок! Забирай свои игрушки и не писай в мой горшок!»
«Мы с Тамарой ходим парой» — про него это и про Ярика. Всегда так было с того момента, как они стали друзьями не разлей вода. Не понимал ещё Сашка, что ничто не вечно под луной. И как-то даже обидно стало как раз оттого, что Ярослав это понимал, а Шура ещё, видимо, живёт в том мире, где они совсем мальчишки, в постоянно растрёпанных волосах которых играет солнце и коленки которых всегда в зелёнке; непоседы, обгоняющие вольный ветер (для них двоих он никогда не станет ветром перемен) и приветствующие долгожданный летний дождь. Такие, о которых писали Марк Твен и Николай Носов. Не-по-се-ды. И всегда вместе, всегда рядом.
Пора Сашке избавляться от привязанности к Ярославу, раз последний так этого желает. В конце концов, истинная дружба такой и должна быть: друг является собственно другом, когда уважает настроения и желания товарища. В противном случае это какой-то паразитизм.
***
Когда наступили долгожданные каникулы, Сашка не планировал свой досуг — для одного себя и стараться не хотелось. Быт струился свободно, как карта ляжет. Шура настолько отчаялся найти себе применение и не сойти с ума от себя же, что даже книги пытался читать (Ярик надарил всяких хоббитов и стивенов кингов). Матушка всё гнала его на улицу: «Шуня, выйди развейся, а то скоро пылью покроешься». Обречённо отбрасывая смартфон, Сашка сползал с дивана, охая и ахая для порядка, и шёл с глаз матери долой. Видимо, даже дома его компании не рады. И ладно матушка гонит, так ещё и Пшеничка — трёхцветная, вечно взлохмаченная и постоянно сытая кошка, ставшая полноправным членом семьи — смотрит с прищуром, мол, иди, двуногое потомство, не мозоль глаза. Какая из неё Пшеничка, Сашка не понимал. Крапивка — более подходящий вариант. Вот бредёт теперь Сашка по родным окрестностям, где каждый скол на штукатурке встречных многоэтажек стал родным, наслаждается текстами группы «Кино», время от времени пиная то камень, то листок, то ещё какой-нибудь элемент уличного декора, совершенно не обращая при этом внимание на кое-как завязанные шнурки, готовые вот-вот развязаться. И всё в этот момент кажется ненужным: прогулка без цели, музыка не под настроение, свобода от учёбы без желания ею радоваться. Интересно, а что там Ярик поделывает? Уехал, как хотел, из провинции, наверное. Так сказать, решил прощупать почву — как там, среди нескучных улиц и неспящих домов, живётся. Может, он уже завёл знакомства в интернете с кем-то, кто разделяет все его интересы, вот и умчался поближе к сливкам общества. Вообще-то у Сашки тоже друзья, помимо Ярика, есть. Не золотая и даже не медная молодёжь, но Сашка и сам не голубых кровей. Мог бы Шура провести каникулы в их компании? Конечно. Вот только с ними не так интересно, да и тем для разговоров, если подумать, не найдётся. Термин «знакомые» подходит к этим людям лучше, чем термин «друзья». Дима и Паша — ребята, конечно, интересные. Колоритные, можно сказать. Но душевно с ними не проведёшь досуг: Сашка может поддерживать разговоры о парилках и мотоциклах только первые минут сорок. Потом русло беседы может плавно перетечь в категорию «шутки ниже пояса», но Сашка и тут в познаниях был ограничен (помнится, Ярик ему ещё лет в тринадцать сказал, что репродуктивный юмор интересен только в сугубо научном контексте, а смысла подхихикивать над тем, что каждый скрывает под одеждой нет: в интернете до кучи визуализации, сиди и рассматривай»). Может, в этом и таится дьявольский план Ярика: подсадить на иглу дружбы с ним, потом дозу сокращать и сокращать до тех пор, пока жизнь без постоянного общения с ним не перестанет восприниматься. А ловко Ярик это придумал. У самого, небось, друзей прорва, есть на кого Сашку променять. И ведь клевал петух какой-то в темечко, порывался Сашка набрать Пашу или Диму, а в последний момент пальцы сами зажимали «Отбой». Ну не то это. Искусственно. Выглядело со стороны как импульс инфантильности: просто назло встретиться с кем-то, чтобы показать, что вот-де какой Саня душа компании, и никакие Ярики не нужны. Семнадцать лет, а ума нет. Вот и нечего бродить по выстуженным улицам, а то ветра́ с запада последние крупицы разума выветрят из головы (там, видимо, с возрастом больше дырок стало). Вдоволь остудившись, Сашка резко развернулся на носках посреди улицы и, не переживая, что кто-то мог заметить его манёвр и решить, что по улице идёт чудак (начальную согласную, по желанию, можно заменить на «м»), направился в сторону родных пенат — согреваться суровым, чёрным чаем. Пока Шура крайне лениво и нехотя стягивал с себя кроссовки и надоедливо шуршащую ветровку, из кухни донеслись звуки копошения. Сначала из кухни вальяжно вышла Пшеничка, затем появилась сияющая матушка, осторожно и с нежностью комкающая в руках вафельное кухонное полотенце (ромашки, изображённые на нём, стали серыми, а потому лишь больше уныния нагоняли, хоть как ты ласково в руках полотенце не держи). — Саш, ну где ты бродишь? — елейным голоском осведомилась она. — В тайгу ходил, да хлеб у ёлок раскидать забыл, — наконец справившись с кроссовками и проталкивая их в шкафчик для обуви, пробубнил Сашка. — Тебя гости ожидают, — с нажимом пояснила мать, чтобы остановить поток неуместной сыновьей желчи. Шура, выгнув бровь, посмотрел на маму, и та, слегка расширив глаза и стянув губы в тонкую линию, мол, «Побудь человеком и спрячь иголки», кивнула в сторону кухни и удалилась в зал (полотенце, кстати, с собой унесла; экран телевизора протирать, небось, собралась, чтобы всякая дрянь в нём не ретранслировалась). Сашка уже понял, что в кухне Ярослав сидит, но выражение искреннего удивления с лица не стал сгонять. — Ого, какие люди, и без охраны! — всплеснув руками, радостно провозгласил он, увидев Ярика, прихлёбывающего чай — тот самый суровый, чёрный. — А я уж думал, сам премьер-министр пожаловал. Ну или папаша, на худой конец, из магазина с хлебом пришёл наконец-таки. — Ну, извини, если моя компания не так приоритетна для тебя, — нервно улыбнувшись, ответил Ярик. Не сдержав стона, Сашка закатил глаза, плюхнулся рядом с другом, в один заход допил чай и махнул рукой в сторону своей комнаты: — Пойдём, приоритетная компания. Расскажешь, как там в командировке. Несколько секунд Ярик не понимал, что за командировка такая, а потом, когда понял, начал лепетать, оправдываться: — Да всё сбилось… — Не балаболь, расскажешь, — Сашка решил избавить друга от тех самых выяснений отношений, которые так претили ему самому. — Шуруй в комнату. Прикрыв дверь за вошедшим в комнату Яриком, Сашка прилёг на диван, с утра так и не заправленный, и прикрыл глаза. Ярослав, почувствовав себя свободнее за закрытой дверью, уверенно сел в компьютерное кресло, слегка покрытое кошачьей шерстью, беззаботно крутнулся и, обнаружив рядом с ноутбуком открытую пачку сухариков, выудил из шелестящего пакетика несколько пережаренных кубиков непропорциональных размеров, щедро сдобренных солью и маслом, смело ими захрустел, провоцируя Сашку открыть один глаз и искоса посмотреть на жующего друга. — Некормленый, что ль? — усмехнулся Саня. — Да вечно всякую дрянь в рот тащу. От души посмеялись, и словно стена, выросшая между ними, пошла трещинами. — Если ты надолго, можно и что-то посерьёзней организовать, — прощупывая почву, с надеждой спросил Сашка, лёжа всё так же с закрытыми глазами на диване. — На столько, на сколько не прогонишь, — рассматривая свои сложенные замком руки, ответил Ярик. — Ой дурень, — одним рывком вставая с дивана, на выдохе вымолвил Шура. — Чего это я тебя прогонять буду? Я же рад, что ты пришёл. Ярослав, наконец подняв опущенную голову, посмотрел на улыбающегося Сашку и улыбнулся тоже. Как это часто бывало, они сгладили все углы, не сказав друг другу почти ничего. Было достаточно каких-то невербальных сигналов, вносивших, впрочем, поначалу неловкость. — Включай тогда ноут, будем развлекаться, а я пойду по сусекам поскребу, — скомандовал Шура и вышел из комнаты, вытирая отчего-то вспотевшие ладони о джинсы. Направляясь в сторону кухни, Сашка, не дойдя до пункта назначения, вернулся, дошёл до зала и крикнул: — Ма, ну чё ты Ярика не покормила? Подкрашенной водой сыт не будешь. Наигранно цокая, Шура, наконец, ушёл в кухню, зашумел ложками, плошками, поварёшками, а ничего не понимающая Ксения Анатольевна смотрела на тоже ничего не понимающего Ярослава (впрочем, последний среагировал куда расторопнее — щёки заалели, испарина выступила на висках и над губой). Ярик, сконфуженный, запротестовал, затряс выставленными перед собой ладонями и замотал из стороны в сторону головой, как болванчик на приборной панели движущейся легковушки. Ксения Анатольевна встала с дивана, гордо выпрямив стан, и аккуратно прикрыла дверь в зал. По её, очевидно, недовольному лицу мало что можно было прочитать: то ли она на сына сердится, но при товарище сцен благоразумно закатывать не стала, то ли Ярослав её выбесил своим присутствием (по крайней мере, именно эта мысль первоочерёдно пришла Ярику на ум). Через несколько минут в комнату вернулся Сашка с зажатым в зубах кусочком гренки, закрыл за собой дверь ногой и, услужливо поставив на стол поднос с немудрёной трапезой — тарелкой с наваленными друг на друга ломтями гренок из батона — недовольно поинтересовался: — Так, а чего не распорядился ещё? Всё моё — твоё, так что пиратствуйте, товарищ Лебедев. Я уж думал, ты весь в руторренте, а у него ещё конь не валялся, — выразил недовольство Сашка, облизывая промасленные от гренок пальцы. Ярослав переместил взгляд с тарелки на жующего Сашку и спросил: — Сань, ты чего так с матерью? — А чё она? — искренне возмутился друг, оглядывая комнату в поисках недопитой бутылки с колой. — А чё ты? — сделав акцент на местоимении, укоризненно напирал Ярослав. — Она тебе — и мне, собственно, — не обслуга. Ну ты даёшь. — Отца же обхаживала, как султана, а тот ублюдком редкостным был, — отпив найденную среди беспорядка газировку, отвечал Сашка. — А ты нам как родной уже стал, могла и предложить поесть — а то ты уже на глисту в обмороке похож. Ярослав проигнорировал замечание Шуры, в глубине души соглашаясь, что в самом деле немного отощал с лета. — Нет, Саш, мамка у тебя мировая, ей просто не повезло. И не только с мужем, но ещё и с сыном, — высказался Ярик. — Ладно, я понял. Саша плохой, Саша нехороший, — сокрушался Шура. Ярослав закивал, улыбаясь, и потянулся к гренке. В конце концов, желудок управляет помыслами, а не наоборот. — Извиниться не забудь, — посоветовал Ярик и с чувством выполненного долга надкусил ломоть прожаренного батона. — На том и порешили. Съедобно хоть? — спросил Шура с надеждой. Вместо ответа Ярослав поднял палец вверх, дескать, одобрено, и Сашка успокоился. Посмотреть ничего так и не вышло — Ярослав и Сашка справились с гренками быстрее, чем нашли угодный настроению фильм — зато славно сразились в сетевой игре с группкой анонимных любителей. Игра вымотала Ярика настолько, что он задремал с планшетом в руках, а Сашка даже не заметил — привык, что под сумерки игра их стала молчаливой. Видя, что друг уже посапывает, Сашка решил его не тормошить. Экран, эксплуатируя возможности RGB пространства, освещал уставшее лицо друга: красно-зелёно-синий спектр в различных комбинациях и слияниях скакал по бледным щекам и слегка подрагивающим ресницам. Сашка смотрел на это безобразие, смотрел, а потом присел на пол рядом с диваном и начал аккуратно отбирать из рук уснувшего Ярика планшет, действуя максимально аккуратно, — не разбудить бы лихо, пока оно тихо. Шура положил на стул планшет, поднялся и тихо вышел из комнаты, медленно притворив за собой дверь. Нашёл мать, тоже задремавшую в кресле под трескотню федеральных каналов, и будить её, замученную, не стал. Дрогнуло что-то в его сердце. Окинув зал взглядом, Сашка нашёл телефон — надо Светлане Леонидовне, матери Ярослава, позвонить и доложить, так, мол, и так, Лебедев уснул, но обещал проснуться. Скрипящие половицы выдали Шуру с потрохами, мать проснулась и сонным голосом окликнула сына. — Мам, извини. Я за телефоном, — показывая разблокированный смартфон, доложил Сашка. — Ярик уснул, я тёть Свете отзвонюсь? — Да, Шунечка, надо, — подтвердила мама, удобнее устраиваясь на подушке и фокусируя взгляд на экране телевизора. Сашка почти вышел из комнаты, но, остановившись у двери, обернулся и поплёлся к дивану. — Мам? — М? — встрепенулась она сразу, поднимая взгляд на сына, вид у того был побитый. — Мам, ты прости. Прости, что я такой, — пробормотал под нос Сашка, то и дело проводя большим пальцем по экрану смартфона. — Иди сюда, — ответила мать, потянувшись к сыну в порыве обнять. — Ну что ж ты злюка у меня такая, а? — Какая есть, — усмехнулся сын, крепко обнимая мать. — Я пойду? Ксения Анатольевна одобрительно угукнула, выпуская Сашку из объятий, и тот выпорхнул из комнаты, чувствуя себя свободнее. Обрисовав в красках ситуацию матери Ярослава и получив разрешение оставить друга досматривать сны, Сашка вернулся в комнату, где всё так же беззаботно спал утомлённый Ярик. Аккуратно притворив дверь, Шура остановился у порога, почесал репу и прикинул развитие событий. Не собирается же Ярик дрыхнуть тут до утра, как наивно полагал Сашка. Подремлет, через часок проснётся и бодрым шагом вернётся домой, в объятия переживающих родителей. Не так уж поздно — часы ядовитой зеленью вырисовывали на табло 21:48, — а живёт Ярик в том же дворе, тут идти минут десять, а Шура за ним из окна присмотрит. Складно вышло, по мнению Сашки. Он нашарил в тумбочке смартфон и наушники, скинул на пол ворох вещей, до этого горкой лежавших в продавленном кресле, и, примостившись в том самом кресле, стал ожидать, когда Ярославу надоест гостеприимство и друг проснётся. Включив сборник рок-баллад, Сашка расслабился, позволяя мыслям сосредоточиться на текстах песен. Он не заметил, как и сам уснул. И снилась ему пастораль, вырванная уставшим мозгом откуда-то из чуланчика Синей Бороды — из тех уголков памяти, куда сам Сашка уже очень давно не заглядывал, хоть и следовало бы (так, пыль протереть, баобабы выкорчевать). Сидит он с Яриком на плоском выступе ржавого УАЗовского прицепа, величественно возвышающегося над зарослями лопуха и крапивы, и оба они такие мелкие. В том возрасте, когда колготки не были атрибутом исключительно женского гардероба, и надевать их мальчишкам было не зазорно. На исходе лета вечернее солнце едва ли одаривает теплом, но разве волновало это двух мальчишек, сидевших прямо на холодном металле? Они не для того жалили свои короткие ножки крапивой, чтобы не воспользоваться возможностью понаблюдать за солнцем, уплывающим за горизонт. Ветер лениво треплет их волосы, а пряжки на ремешках кожаных башмачков стучат друг о дружку, заставляя мальчишек улыбаться, будто есть у них какая-то тайна, разделённая на двоих. Где-то в отдалении послышался звук отъезжающего от остановки автобуса. И Сашка, и Ярик знали наверняка, что это дядь Коля привёз деревенских из города: серенький ЛАЗ-699 под междугородним номером 144, притормаживая на остановочных пунктах, издавал особенный, только ему присущий звук, спутать который ни с чем другим невозможно было. Да и время подсказывало, что сейчас бабушка Тася должна приехать из города, а это значит, что у Ярика с Сашкой есть минут десять, пока она будет подниматься на бугор, медленно, то и дело останавливаясь, чтобы успокоить старческое сердце. Не требуется иметь семь пядей во лбу, чтобы понимать простую истину: не сдобровать им обоим, если Таисия Ивановна — бабушка Сашки — заметит их сидящими на выстуженном металлическом прицепе. — Сто сорок четвёртый, — горько вздыхая, отметил Ярослав. — Угу, — подтвердил Сашка. — Интересно, почему он теперь сто сорок четвёртый, если раньше был сорок четвёртым? — спросил Ярик, не особенно, в общем-то, заинтересованный в том, чтобы получить ответ на свой вопрос. — Наверное, в каком-то другом городе появился новый автобус, и жители захотели, чтобы у него был номер сорок четыре, а наш дядь Коля и сказал: «А мне не жалко, пусть у другого автобуса будет этот номер». — Да ну, — Ярик с сомнением посмотрел на друга. — Если номера автобусов не должны повторяться ни в одном городе, тогда должны быть автобусы с номером миллион двести, например. Сашка пожал плечами и выпятил нижнюю губу, мол, «это лишь рабочая гипотеза». — Узнаем, если уедем путешествовать, — поделился своей мыслью Ярик. — А куда? — сразу оживился Сашка: его волновала и одновременно пугала сама мысль уехать куда-то дальше привычных просторов их малюсенькой деревенской Вселенной, ограниченной подсолнечным полем с одной стороны и густым тёмным яром с другой. — В Игипет, — уверенно ответил Ярослав, бодрее шевеля ногами, отчего пряжки на ботинках немелодично заскрежетали. — А где это? — всё больше напрягаясь, допытывался Сашка. — Далеко, — отбрил Ярослав. — Там куча песка, а воды вообще нет. Везде растут колючки, и люди часто их едят — может, жарят, а может, и сухими едят, как сухарики. — А если воды у них там нет, то как же люди моются? — испуганно спросил Саша, который уже даже не шевелил ногами, весь обратившись в слух. — Они же за рубежом живут, у них «Пепси Колы» много, ею и моются, наверное. — Здорово! — восхитился Шура, живо представивший себе эту картину. Время поджимало, и сидеть на облюбованном месте им оставалось недолго. Но не это вдруг резко опечалило Сашку. Причём не этого Сашку, который в тот миг был очень счастлив, рисуя в воображении удивительную картину будущего, а того Сашку, который дремал в кресле и видел сон-воспоминание, с каждой секундой превращающийся в кошмар. И тогда маленький Саша, действуя не по сценарию, вдруг спросил: — Ты же не бросишь меня, когда уедешь? — Нет, — с недоумением ответил Ярослав. — Не брошу, Сашка. Неожиданно Ярик начал медленно сползать с прицепа, а потом, достигнув ногами земли, побежал по примятой крапиве куда-то в даль, конца и края которой Сашка не видел: поле из крапивы и лопуха стало бесконечным, хотя ещё мгновение назад на месте этих зарослей простиралась улица, усеянная уютными домиками. Ярослав, счастливый, бежал и бежал в бесконечный предел, подняв руки вверх и крича: «Не брошу, Сашка, не брошу!» Сашка — то ли мелкий, то ли, что вероятнее, взрослый, — не смея пошевелиться, продолжал сидеть на прицепе, металл которого становился всё холоднее, и наконец из глаз мальчика потекли слёзы: солёная влага, понемногу отягощая нижнее веко, медленно стекала по щекам, а оформившиеся слезинки, прочертив дорожку на веснушчатом лице мальчика, капали на металлический выступ, навсегда въедаясь то ли в дюжий металл, то ли в сновидение.
