Совершенство

Рико подходит к кровати Кевина и безапелляционно говорит: — Раздевайся. Он ухмыляется, потому что Кевин, тот самый Кевин, который у всех вызывает исключительно восхищение, который от и до идеальный, который первый и единственный смог добиться довольного взгляда Тэцудзи, даже мысли не допускает, что может ответить «нет». Морияма видит, как Кевин теряется, как, пока он снимает одежду, дрожат его руки, как все тело внутри бунтует, но он покорно раздевается, где-то по пути бледнея. А после — пытается взять себя в руки, надеясь, что никто ничего не заметил, и смиренно ложится обратно на кровать, отдавая себя полностью во владение номера один. Рико видит все. Рико знает его лучше своих собственных пальцев. И он видит, что Кевин боится. Тот пропускает вдох и мимолетно прикусывает губу, стыдливо отводя взгляд к стене и не может больше повернуть голову обратно. Подслушанные где-то нормы морали подсказывают, что от этого нельзя получать удовольствие, но Рико получает. Он уже предвкушает, как сильное тело, закаленное жесточайшими тренировками, будет мелко подрагивать в его руках, как голос напарника, умеющего всех поставить на место, пропадет, и ничто не заставит его вымолвить и слова. Только в глазах будет читаться страх. Сквозь смирение и обожание. Сквозь веру в их высокие отношения, в их статусы, в их великое будущее. Сквозь них всегда будет продираться эта душевная слабость, позволяющая Рико оставаться первым. Морияма проводит пальцем по скуле и приковывает к себе чужой взгляд, в котором нет ни намека на азарт или вызов, которые всегда ярко читаются там на поле. В игре Кевин горит. Так, как Рико не умеет. Он не умеет после шестнадцати часов тренировки любить эту игру также, как любил до. Он уходит с поля измотанным донельзя. Разочарованным в самом себе. Все еще неуспешным. Все еще никому ненужным. Уходит, зная, что точно вернется сюда завтра, чтобы закончить начатое, как только встанет солнце. Чтобы наконец-то стать идеальным, отточить все приемы и тактики до совершенства. Рико любит совершенство. Если бы он мог во всем его достигать, он бы добился уважения отца и давно уже стал непобедимым. Кевин — совершенство. Которое Рико достигает. Которое Рико может менять под себя. Которое видит в Рико короля. И только когда Кевин преклоняет перед ним колени всеми возможными способами, Рико по-настоящему чувствует себя королем. — Ты дрожишь, — замечает вслух, убирая руку с его лица, и смотрит. На то, как напарник изгоняет из себя трусость и стыд, принимая форму античной скульптуры. Рико с самого детства не может покинуть этот музей. И годами рассматривает его лучшие формы. Ослепительные улыбки для журналистов. Неистовое рвение к победе на игре. Настойчивость и упрямство на тренировках. Педантичность и аристократичность на занятиях в университете. Плохо скрываемая гордость прямо перед лицом Тэцудзи Мориямы. Смелость и сила. Превозмогание. Только этот экспонат в отличие от древних скульптур умеет ходить. И так как ему нельзя сломать ноги, приходится ломать волю. Отбирать все. Достижения и умения, мысли и чувства, божественные изгибы тела и лучшие черты характера. Казалось бы, идеальный, Кевин — второй. А Рико — первый. Но он не может назвать это кражей века, потому что Кевин сдается сам. Потому что Кевин жаждет защиты, потому что Кевин жаждет семьи, потому что эта жажда укоренилась в нем настолько, что он и сам о ней не подозревает, вручая Рико контроль. Пытается сохранить стабильность, пытается избежать жестокости. И верит. Мучительно верит в то, что Рико его семья. А Рико не верит в семьи. Больше нет. Он верит только в одну. В ту, которую он должен заслужить. В ту, которая подарила ему цель. В ту, которая не данность, а привилегия. А Кевин слаб. Бесконечно слаб в своем совершенстве, ведь оно ему больше не принадлежит. Рико кладет руку на его ногу и ждет. Он уже не ожидает увидеть страх, которым его прошибало в первые разы. Он знает, что не увидит ничего. Только тело чуть заметно окаменеет, потому что Кевин каждый раз от него отказывается. И именно этого Рико и ждет. Вопрос не в том, что он видит, а в том, чего не видит. Он не видит ни силы, ни смелости, ни совершенства. Это равносильно падению ракетки на поле. Подвернутой ноге у самых ворот. Открытой капитуляции. Это равносильно проигрышу. И это равносильно его — Рико — победе. Пустеющий взгляд — забитый гол. Молчание — прорванная защита. Страх — чемпионство. Это победа, подтвержденная единицей на щеке. И подтвержденная чужой двойкой. Большего ему не надо. Он знает, что Кевин ждет взрыва. Но взрыв тушится об его смирение. Взрыв исчезает, оставляя после себя лишь смесь ненависти и обожания, ведь пока в его руках трепещет само совершенство, все остальное неважно. Кожа под рукой холодеет, оставаясь гладкой и бледной. Кожа не должна быть такой у спортсменов, но, кажется, в Кевине идеально все. Рико понимает, что трогать чужую ногу по сути своей безобидно, но Кевин бы никогда не позволил это никому другому. Только Рико или своей матери. И Морияма бы восхитился его инстинктам самосохранения, если бы прямо сейчас не был волен делать с ним все что угодно. Он может пробить его защиту. Заставить умолять о пощаде. Но защита давно пробита, и мольбы уже ни к чему. Он водит пальцем по ноге. Холодная кожа покрывается мурашками и немеет от внутреннего страха. Кевин боится, что Рико не остановится. Он еще не знает, что битва давно окончена. Она окончилась еще тогда, когда Рико впервые прижал его к стенке в душе и, заткнув коротким ударом, изнасиловал, наплевав на чужие протесты и слезы, обзывая ничтожеством, не думая ни о чем, кроме своей ярости. Она окончилась еще тогда, когда Рико впервые ударил его после тренировки и, долго и пристально смотря на лежавшее на полу тело, не почувствовал ничего. Она окончилась еще тогда, когда они, будучи детьми, впервые нарисовали двойку и единицу на своих щеках. Битва окончилась. Осталась лишь только победа. И её празднование длиною в жизнь. Рико встает и смотрит на человека, что унизительно продолжает лежать, как велели. Это было бы достаточно неловко и странно, если бы Морияма не представлял реальную опасность, которой пропитался воздух. Он продолжает смотреть на ноги. На те места, что трогал мгновениями ранее. Никому не доступные и изумительно чистые. Он снимает с себя подвеску, купленную для интервью. Ему досталась светлая половинка луны, а Кевину темная, и он находит этот факт достаточно ироничным, хотя, если по-честному, ни один из них не заслуживает светлой. Он садится обратно и резким взмахом проводит нижним краем полумесяца по верхней части бедра. Остается лишь небольшое покраснение. Кевин, который как никто другой привык молчать, не издает ни звука. А Рико пробует снова. И водит несчастным полумесяцем, пока на бедре не проступает кровь. И аристократическая кожа уже не кажется такой идеальной. Рану никто не заметит. Она выглядит как небольшая царапина. Это и есть царапина, истинный смысл которой понятен только Рико и Кевину. Которые провели друг с другом столько времени, что разговаривают молча, пока Рико продолжает водить светлым полумесяцем, что стал красным. Кевин не задает вопросов. Он только лишь думает, что ему повезло. Он видел, как Рико ломал кости. Видел, как оставлял порезы такой глубины, что приходилось накладывать швы немедленно. А Кевину повезло. Он только лишь думает, что, когда это все закончится, нужно будет выбросить свою подвеску. Рико понимает, что должен оставить Кевина совершенным. Сохранить его видимую форму, допуская лишь небольшие дефекты, скрытые от глаз посторонних. Потому что Кевин не двадцатый, не пятый, не третий. А второй. И он должен стоять рядом с Рико на их общем пьедестале. Рико уходит в ванную, возвращаясь с антисептиком, и пуляет его в Кевина. — Обработай и ложись спать. Рико тоже ложится. Смотрит в потолок и надеется, что этот трус быстро возьмет себя в руки. Потому что бывают случаи, когда он, думая, что его никто не слышит, плачет по ночам. В такие моменты Рико чувствует одно отвращение. Неужели всеобщий любимчик может принимать и такую форму? Они уже не дети. Хотя им даже в детстве нельзя было плакать. Особенно, когда есть риск не выспаться и не показать на тренировке свой максимум. Хотя в спортивной форме своего напарника Рико более чем уверен. Кевин как никто другой умеет отбрасывать все лишнее и не видеть перед собой ничего, кроме поля и клюшки. Рико пытается также. Но вместо поля и клюшки он видит отца и брата. И Кевин должен привести его к ним. Бросить все детские мечты, которыми он жил вместе с Рико после смерти матери, бросить созданную ими карикатуру на семью, и привести его к ним, побеждая всех вокруг, кроме своего короля. Голова Рико кипит, пытаясь выстроить цепочки причин и следствий. Поэтому он раздраженно вздыхает и кидает шоколадку во все еще копошащегося Кевина, попадая прямо по царапинам от полумесяца. Кевин еле слышно шипит и выключает свет. Шоколадки обычно его успокаивают, поэтому у Рико всегда есть хотя бы небольшой запас, ведь спрятанные от Тэцудзи сладости не такая уж и большая плата за самый ценный его ресурс. Кевин прячет подарок в тумбочку и ложится спать. А Рико, даже не поворачивая головы, прекрасно видит, что Кевин закидывает свой полумесяц под кровать, чтобы завтра выбросить. Он расслабляется, ведь, в конце-то концов, ему повезло. Рико всегда обеспечит ему целые кости, красивое лицо и защиту от тех, кто завидует их успеху. Рико сохранит его тело, даже если уже выдворил душу. Рико никогда не сломает его. Ведь Кевин — его второй. А Рико — первый.