Вакханалия

Вакх потушил сигарету о дорогу, сидя в позе завязывания шнурков, чтобы никто не мог придраться к его нежеланию нести окурок до мусорного бака, которого в поле зрения не было, и на миг в голове его промелькнула странная мысль о том, что сейчас его обугленные холодом руки, должно быть… Да, мокрый асфальт был действительно теплее и приятнее его онемевших и уже не дрожащих пальцев. Это значило только одно – пора вернуть своё тело в общежитие. Пока Вакх шёл чересчур знакомой ему дорогой, он всячески пытался отгородиться от мыслей, посылаемых в голову озёрами фонарного света. И действительно, не думать сентиментально было нельзя, ибо маршрут вырисовывался сам собой, все рабочие нюансы давно стали решёнными, а наушники забылись где-то на родной, густо заставленной важной ерундой сальной прикроватной тумбе… Под правой подошвой что-то въедливо хрустнуло. И если бы, скажем, ни эта романтичная до ванильных колик ночь, ни отсутствие музыки, ни страшная жажда верить приметам, он бы никогда и не подумал посмотреть, что же заставило его стопу неестественно проехаться по асфальтированной дорожке в отсутствии грязи и наледи. Это был трупик белки с размозжённым сорок вторым размером обуви черепом. Какая мерзость, Сэнди, жила бы ты в Бикини Боттом. Что делать, если это так противно и страшно? Ничего не изменить, при том остаётся след? Вакх вернулся, осмотрелся, и немного по-ребячески, будто снова ставит удар по мячу внутренней частью стопы, столкнул трупик в канаву. Его это позабавило, и он, выдохнув, направился дальше, то застёгивая, то расстёгивая первую пуговицу пальто. В самом деле, белка умерла уже давно, иначе отпрыгнула бы и убежала, тем более что шаг его не так размашист и быстр. А желание убрать трупик с тротуара – общечеловеческая жажда прикрыть всё малоприятное. Как «Пикник на обочине», только вряд ли это место станет аномальной зоной. Пройдя ещё несколько метров, Вакху вдруг стало неожиданно легко от того, что мёртвая белка занимает его гораздо больше… Больше всего в мире, ведь он мог думать о том, что вот уже неделю как от него ушла София, или о том, что второй год не видел мать и отца, или о том, что неплохо было бы вот также столкнуть с тротуара жизни четырёхлетний стаж курильщика, ведь пару минут назад он находу докурил последнюю сигарету из пачки, выкинул её прямо на дороге, зачем-то щупал асфальт, теперь эта дохлая белка, отвратительнейший день… Вакх быстро развернулся и зашагал обратно до злополучного места. Он снова осмотрелся. Ни души. Верно, так и должно быть по всем жанровым канонам. Свалявшийся в грязный опухший ворох листьев трупик сосал морозные сны. Вакх наклонился неспешно в ту же позу зашнуровки или предложения руки и сердца и смело, не дрогнув, взял обезглавленную в руку. Она была немного скользкая от влаги снежной росы, но всё же теплее его озябших пальцев. Тогда он поднёс её к лицу, закрыл глаза и вдохнул. Странно, но от неё не пахло кровью или землёй, скорее йодом или кондиционером метрополитена. Она была не изящной, вовсе нет, отвратительной, хамовито попавшей под ногу, но притягательной и даже немного надоедливой до ощущения привязанности. Он посмотрел наверх, делая вид, что о чём-то спрашивает у беззвёздного и безбожного, как выяснил Спутник-1, неба. На самом же деле никаких мыслей у него в этот момент не было и быть не могло. Проделав эту странную, но будто необходимую операцию, надышав над лицом значительное облачко теплоты, он вновь посмотрел на белку в правой руке, встал, и положив труп в карман, быстро зашагал к корпусам.   Вакх не был ни обаятельным, ни красавчиком. Спроси его спросонья почему у него нет друзей, он бы сперва переспросил "кого?", а следом "а почему они у меня должны быть?". Вовсе не удивительно, что с таким отношением к людям, в общежитии он никому не нравился. Когда дурной запашок, наконец, вынудил общажных сокомнатников Вакха проверить четыре дня к ряду не снимаемое с вешалки прихожей пальто, парни по-домашнему бытово вынули из кармана разложившуюся в тепле до каши основу белки, сунули её в мусорный мешок и вынесли в мусоропровод. Пальто же бросили в стиральную машинку на бережный режим и сели пить чай. Единственный раздавшийся в этот вечер вопрос, способный что-то изменить, был щадящим и наивным: «А с х**?». Ответ не заставил себя долго ждать: «Да б**, нах**». Физ-мат здесь живёт двумя «ус» - усталостью и усатостью. Временами диалоги внутри двухсотой комнаты сводятся лишь к «-Заваришь и мне? -Сам завари, придурок» или же «-Где? -Глаза разуй, я точно не брал» и в этом роде. Знаете, быть человеком трудно, зато быть физиком легко, опять же, не будучи человеком. Вакху просто не повезло с именем, а спросить мать-Геру о столь странном выборе было чем-то вроде оскорбления. Так и тянулось за мальчиком проклятие глазящего любопытства и последующего разочарования, подавляемое лишь безграничной загруженностью физиков свалившихся на них теорий, задач, проектов, рефератов, курсовых и дипломных…   Для меня эта история ещё не началась, но я прекрасно осознаю её развязку, Вакху только двадцать лет, а он уже считает, что знает, кто он такой и как устроен мир. Самое странное, что я почти его люблю, потому что теперь у меня появилась возможность уйти от него насовсем. Если раньше я ещё рефлекторно пыталась обыграть его жизнь поинтереснее, то теперь, когда он слишком уверен в своей правоте, пусть выкручивается сам. Я даю ему шанс меня вернуть, развести банк на подобный кредит ещё никому не удавалось, даже людям с чистейшей кредитной историей, а мне удаётся. Теперь беги домой, глупая девочка, беги, и ужасайся, и знай, что то, что ты переживёшь не так тебя напугает, как то, что пережила я. Доверься, Катенька, и с Днём рождения!