Вакханалия

Иногда решение проблемы откладывается на такое долгое время, что становится стыдно за само время, а не за длительную неспособность её разрешения. У Вакха весь день зудел лоб от того, что нестриженная месяц чёлка щекотала область между бровей. Это явно был дурной знак. В особенности перед походом в дурку, куда родня закрыла надоевшего деда. Кстати говоря, старика Сергей Палыча Вакх любил, ну по крайней мере до того, как тот возомнил, что является последним настоящим индейцем из Арагвенного племени и носит гордое имя Кэлетэка. Вчера лимонный главный бюрократ «приюта для по-настоящему весёлых» решительно вызвонил и неотвратимо уточнил, когда белолицые родственники краснокожего вождя удосужатся заплатить за его проживание. Помимо обычного налога на выброшенного старикана, Вакху, оказывается, придётся ещё и оплатить услуги дантиста какой-то Заборгян А.Е -пострадавшей от нового увлечения деда медсестры… - Разве это обязательно? – Вакха очень утомляло, что он не тилландсия, и ему приходится разрешать проблемы тех, по чьей вине он существует. - Молодой человек, вы должны прекрасно понимать, что в оздоровительных целях, чтобы пациент не терял связи с реальность, как последняя надежда к выздоровлению… Ну это же Ваш дедушка, в конце концов… Ещё и ехали в такую даль…- Два огромных переспелых глазных яблока сорта «Джонатан», быстрыми жестами схватили усталого Вакха и туго прижимая венозной кистью под лопатки, завели его в уютную комнатку третьего этажа, где сквозь все отговорки оставили-таки наедине с дедушкой. Время - очень утомительная штука, в таких заведениях его просто не существует, потому что нигде нет часов. Зато есть плановая скверная еда и стильные синие клетчатые костюмы, совершенно не идущие Сергею Павловичу. Он и раньше был переборчив в пище, а теперь совсем высох, от чего погружался в новый прикид, как космонавты в первые костюмы для выхода в пустоту. Мышцы его, как и у космонавтов, должны были давно атрофироваться, потому что большую часть жизни он пребывал в крепком, как чифирь, препаратном сне, однако натянутая как струна яичного оттенка старая кожа почти без морщин выдавала проворную крепость давно отработавшей своё машины. - Ты слышишь, что я тебе говорю, Вакх? - дедушка нервничал. Вакх выслушивал его бред уже больше часа, он решал в голове трудную задачу. Постоянно подбрасывал мыслительную монетку на предмет уйти или нет, но она крутилась на ребре и отказывалась падать. Тогда он выбирал другую валюту и тоже мысленно подкидывал. Наконец, ему это надоело и Вакх решил высказать дедушке своё недовольство. - И это причина, по которой я теперь должен по гроб жизни накидывать последнее со стипендии на новую челюсть твоей медсестре? Дедушка заулыбался, наконец-то внук хоть что-то сказал ему кроме "привет, как ты?". Сергей Павлович затеребил рубашку, вскочил с пластикового ложе, воспалился, замахал руками... - Ты пойми, я ведь не просто так это делаю. У меня есть путь, есть свет, который нагревает затылок! Ты не веришь мне!? Потрогай! Я требую! Видишь! Лоб холоднее затылка! Я ведь не вру! Вакх притянул своё туловище к пластиковому животу кровати, настоятельно требующей пластического хирурга для лазерной шлифовки, и без излишней уважительной нежности обхватил лысую голову, шлёпнувшегося перед сидящим внуком на колени, деда двумя руками. Она была одинаково холодной и потной по всей своей округлости. Тогда-то ему и пришла на ум мысль о субъективности температуры. Для любящего всё будет источать тепло. Пусть даже для любящего своё дело, свой бред, своё сумасшествие. Дед, воодушевлённый телесным контактом с Вакхом, продолжал. - Ну вот, видишь, мой отрок! Чувствуешь! Говорю тебе, это духи предков донесли мне истину! Всё зло человека в его клыках! А ты замечал, что они растут? Некоторые мои современники уже не могут до конца сомкнуть челюсти! – у самого деда зубы существовали отдельной жизнью от всего остального тела, соединяясь с ним только для того, чтобы тщательно вгрызться в кровяную колбасу, которую в отличие от докторской приносить в качестве подарка обречённым на общий душ без перегородок разрешалось. - Если ты не прекратишь это делать, я к тебе больше не приеду. – Вакх сказал это чувственно, как положено говорить манипуляции, пусть даже заранее твёрдо решив больше никогда не переступать порога, облупившегося проеденной грибком штукатуркой, места. - Взять хотя бы историю! Динозавры, саблезубы, мамонты! Их убили клыки! - задыхаясь и плюясь, настаивал дед. - У современных слонов тоже есть бивни. - Ты не слушаешь! Не слушаешь! Вакх! – Воспалёнными глазами Кэлетэки в этот момент можно было на годы вперёд протопить Ад. – Присмотрись! Присмотрииись! Только вырыванием можно исправить ситуацию! Вырывать всем! Политикам, сосущим с их помощью кровь маловластных! Матерям, вшивающим ими под корки сознания детей собственную волю! Псам, вгрызающимися ими в лодыжки травоядных трупов! Всем! Вырвать! Вырвать клыки! - деда трясло, пробег его сердца можно было определить сквозь пижаму, лицо налилось кровью а морщины натянулись, будто Сергей Павлович накануне вколол в лицо литр ботокса. - Медсестра! Пожалуйста! Я уже ухожу! Ему стало плохо! - крикнул Вакх, спешно покидая палату. Дорога в общежитие была сгущена раздумьем. На лице Вакха отпечаталось смутное понимание того, что в каждой семье есть свой спятивший дедушка. Эта забытая мина сорок второго может спокойно пить чай на кухне рядом с кровным ему первоклашкой, рассказывая про эру гигантских теплолюбивых ящеров и слабых, но холодостойких крыс. Может быть семейной грелкой для простуженного уличного котёнка. Может научить дочь играть на пианино собачий вальс. Может даже настоять на получении высшего образования, ибо куда сейчас без него? А может вдруг стать пыльным, ненужным и неприспособленным к всё увеличивающемуся темпу жизни развалившейся семьи хламом, на всякий случай зарытым в землю раньше истечения срока службы. Завершающим этапом раздумий, Вакх на всякий случай запустил язык пройтись по правому верхнему краю челюсти, и ощутив пугающий перепад – возвышение клыка над травоядностью человека, - ехидно улыбнулся и остановил поток сумасбродства, потому как Вакх абсолютно нормален, а нормальные люди думают о психах лишь в попытке проявить жалость, а не понимание.