Мемуары гения
25 мая 2022 г., 15:13
Мемуары гения были написаны самим гением, но дознаться до или после трагедии возможным не представляется. Скорее всего гений - обычный нарик, опустившийся до уколов в пах, но он взаправду отлично рисовал когда-то.
Под мерный стук колёс затемнённого тоннеля затылок Феди медленно нащупал жаркую щёку окна. Пыткому осведомлённому уму сразу стало бы понятно, что Федя притворяется, так как на миг он задумался, в какую сторону наклонить засыпающую голову. Влево, конечно же влево, ведь для всякого отклонения от нормы уход влево – основа, от которой как раз отклониться нельзя. Ехать до дома оставалось всего две остановки, через которые он будто по велению свыше сперва полудремотно открыл глаза, а потом распахнул их в испуге, нахмурив лоб, будто не обращал внимания на пассажиров вагона, которые однозначно наблюдали за ним. Люди, в сущности, одинаково прикованы вниманием и к гениям, и к неудачникам. Федя сжал в руке пакет со свежими тюбиками краски, успевшими уснуть по-настоящему от мерной качки метрополитена, и, не обращая внимания на их бурчание, в один прыжок выбежал на станцию. День стоял солнечный, его богемностью восхищались все: пикниковые отряды, спешащие куда-то нимфы с оголёнными пупками, картинные парочки старичков, ураганные всадники алюминиевых коней… Все. Федя шёл в спешке, но успевал делать в голове зарисовки. Нет, ему всё это не нравилось, всё это было не то. Кто из художников не рисовал довольное лето? Нужно было придумать что-то совершенно новое, что-то абсолютное, увидев которое, с лёгкостью согласишься не видеть больше ничего.
В комнате не хватало антикварного комода. Это не беда, на его месте мольберт дышит свободнее. В самом деле, причина не в недоступной стоимости красок, а именно в этом воздухе, который позволяет писать размашисто, писать с величием. Горы, выходящие из неба. Да, бабушка ведь родилась в горах. Она всегда говорила, что Феденьку ждёт признание. Это она с пяти лет каждый день провожала его в художественную школу. Сперва провожала за ручку, потом провожала сытным полдником, потом денюжкой на перекус, потом взглядом с надеждой из закрытых навсегда глаз, а теперь вот комодом… И эти горы, это дань ей. Только вышли они не так, как хотел Федя. Да, писать эти горы из неба не один месяц, а потом вдруг понять, что они неидеальны, что они не новы. Верно, всё верно, никакой больше дани прошлому, надо смотреть ещё выше, гораздо выше гор!
Пришлось продать ковёр. Сущие копейки, но совсем не жалко. Его всё равно приходилось застилать плёнкой, чтобы не испачкать, а теперь можно не заботиться об этом и творить. Творить звезду, но такую, смотря на которую выступают не слёзы, а чистейшая ангельская мирра. Мало! Мало масштаба! Ватман? Нет! Сшить вместе два ватмана, три! Писать, писать полгода, писать, вложив всего себя, похудев до золотого распятия Иисуса… Вот оно! Теперь выставка. Или же, нет, тут не тот оттенок, тут не так поймут, да и есть уже картины на высоту солнц… Нужна не звезда, не небо, нужно что-то, что парит выше, придумать новую высоту! Новую истину! Новый свет!
Нет же! Всё не то! Это бумага! Бумага только мешает! Вынести! Всё вынести! Как шкафы, как одежду, как… Пожалуй, ещё можно продать чайник, холодильник и мольберт! Болит спина, сильно болит и которые сутки, тяжело выносить из дома холодильник, особенно если уже которую неделю спишь на полу. Мышцы непослушны, они помнят только одно вертикальное положение, помнят только, как поглощать свет от окна и выливать его на холст. Теперь холст – это не только мольберт, стоящий напротив окна. Может быть дело, действительно, было в освещении. Можно писать на полу! На стенах! На потолке! На люстре! Всюду, где свет, где тень!
Нет! Нет! Нет! Ничего… Как такое возможно… Так пусто! Всюду пусто! Но ведь вот же они – тюбики с краской! Вот же! Вот написано «фуксия», а где эта фуксия! Нет её! Выдавливаешь, а вместо цвета прозрачный гель, а как наносишь на стены… Даже рельефа нет. Так не бывает! Так невозможно! Нужны другие краски, потому что эти, высыхая, теряют весь пигмент!
Магазин пах мыслями людей искусства, теми самыми, которых так хотелось впечатлить. Федя чувствовал, предвкушал, как они удивятся, в какой восторженной дрожи встанут они на колени благоговея перед ним и его шедевром. Он отдал на кассе всё. Купил все нужные оттенки, трёх разных марок. Он проверил их тут же, сняв плёночки и колпачки с новеньких пухленьких купидончиков-тюбиков. Мазнул на чеке, ставшим петлёй его полусытой жизни, превратив её в абсолютно беспомощную и голодную. Все цвета играли чудным перламутровым оттенком влаги. Но разве может художник хранить такое? Нет, проба краски на чеке – это не творчество! Он поспешил выкинуть размалёванную бумагу и побежал домой.
Скорее! Открыть тюбики! Смешать эту! Сюда добавить немного той! Теперь так! Ага, вроде хорошо! Великолепно… Теперь здесь немного, а там как-то неправильно легла тень. Больше белого. Выше старой истины должна быть новая, ещё светлее. Белого и… Фёдор от напряжения стиснул челюсть, сильно закусив язык. На стене не было ничего. Абсолютно чистая, пустая комната. Даже свет из окна падал на пол бесцветием. Никакой тени, совсем ничего. Только пустые тюбики… Дело не в краске, а в холсте! Точно, нужна бумага! Но откуда её взять? Нет больше ничего, даже лампочки.
Фёдор уже второй час слонялся около магазина. Дело можно было бы считать провальным, но, как и со всеми гениями, с ним вдруг произошло чудо! Коренастая девушка в очках, еле управляясь с огромным пакетом, будто в чешках тонко выступила за рамки краже-искателей. Как кстати ей пришлась помощь. Давайте, я этот пакет тоже понесу. Вам до парковки? А тут, наверное, мольберт. Я вижу по Вам, что у Вас всё получится, это в глазах, когда-нибудь мечтаю зайти на Вашу выставку. И вдруг, как резкий хлопок створок пропускного механизма метро! Бежать! Бежать, всё перелетая на своём пути! Краски и мольберт! Живее! Полиция? Нет же, Федя вовсе не вор, ведь ему нужно!
Запертая дверь. Светлая комната. Тишина. В центре стоит мольберт. На нём чистый холст. Масло. Шпатель. Можно творить. У плохого художника на создание одной картины уходит пара часов, хороший же художник пишет годами. Всегда есть, что поправить, что переиначить. Нужно находить вдохновение в себе и дарить его делу. Ещё немного. Совсем немного осталось. И пусть готов повалиться с ног, надо закончить. Секунда, одна секунда. И… Готово. Фёдор отошёл на несколько метров от холста - источника боли, голода, бессонницы и преступления и замер. Лист был абсолютно пуст. Совсем ничего. Но как же… Он ведь описал там целый мир. Невозможно! Это невозможно!
Гений ещё немного помедлил, а потом вдруг сорвался! Он начал выдавливать краски повсюду, не имея никакого замысла! Просто швырял их! Лил на окна, себе под ноги, брызгал на одежду! В припадке ярости он кинул на стену палитру, воткнул в пол шпатель и… И упал на колени. Никаких следов. Ничего. Та же пустая квартира. Тот же пустой холст.
Тогда он от сильного потрясения, в привычном жесте начал расчёсывать кисть левой руки. Чесал настолько тщательно, что на покрасневшем месте выступили капельки крови. Красный! Новая истина будет красная! Он вдавил пальцем в расчёс, нестриженные ногти долго не хотели, а потом всё-таки лопнули кожу. Полилась кровь. То же он сделал и с правой рукой. Краски оказалось мало, пришлось взять канцелярский нож и повторить процедуру раскрытия тюбика на всём предплечье. Он мазал мир, как мог. Просто капал. Растирал. Катался по полу. Оставлял на мольберте отпечатки. Целовал окровавленными губами бумагу. Затем он отполз в дальний угол, расслабил тело, облокотил голову на стену, вытянул ноги и взглянул. Пусто. Никаких следов. Всё чисто. Мольберт стоял в центе, а на нём в закатном поцелуе солнца горел совершенно белый лист.
