Вакханалия

Федя не спешил надевать линзы, времени у них было много, Юля выглядела премило и охотно о чём-то говорила, блуждая по закоулкам Москвы. Ей многое пришлось перетерпеть, синяки просвечивали через тональный крем, а руки мёрзли и становились белыми в тон её смешной шапки с помпоном. Она красивая, высокая, гладкая, у неё широкие бёдра, узкая талия и приятная натуральная грудь, ещё эти русые длинные волосы, гладкие и объёмные, как в рекламе Шамту. - Я могу пригласить тебя в кино? - Ох, я так устала, боюсь, что засну там. Ещё и голова трещит от выпитого вчера. – Робость, такая детская, укрывающая женскую мощь. - Тогда пойдём, купим энергетик, мне обычно помогает. - Это же яд в чистом виде. - Так какой ты будешь? - Сидр, я буду сидр. - Отлично. - Подожди, нам же надо шалить с линзами. – Она так произнесла это, будто пыталась словом «шалить» вернуть себе утерянный годами унижения энтузиазм. - Тааак, как бы покрасочнее-то придумать, ага, вот, эврика! Ты мне попозируешь, а я покажу тебе тёмную сторону Москвы, идёт? - Только если ты взаправду гений, а не просто считаешь себя таковым. – Ей не верилось, что Федя хорошо рисует, её вообще раздражали художества, она насмотрелась на разные рожи на работе, портреты давно не вызывали в ней интереса. - Будет лучшая моя работа. Они купили алкоголь, краски, кисти, холсты и закрылись в Четырёх сезонах переживать свой единственный день наедине друг с другом. Юля позировала из ряда вон плохо, Феде постоянно приходилось подходить к ней, убирать её волосы, что-то поправлять, наклонять подбородок, трогать за плечи. У Юли складывалось ощущение, что он вообще ничего не нарисовал, а просто бродил по комнате туда-сюда. Когда картина была закончена, в знак признательности Юля надела линзы, чтобы взять весь удар по репутации на себя в случае чего. На самом деле, ей просто не верилось, что написанное этим выскочкой может получиться хорошо… Но… Теперь она смотрела на Федю так, как может смотреть на художника уверенная в себе работа. Она больше не была напуганным должником, пресмыкающимся перед каждым шорохом, хотя по задумке именно так и должно было быть, ведь она соглашалась быть распятой животной пошлостью. Однако ей впервые дали владеть ситуацией, дали деньги, внимание и покорного раба. Она спрятала один из своих портретов со следами слёз в красный кошелёк, надела каблуки и скомандовала Феде отвести её в самые грязные чертоги Москвы. Ей не нравилось художество, шатание по комнате, скрип карандашей по бумаге, ей нравилось то, что стояло за этим процессом. А именно, ей нравилось, что Федя всеми силами пытается ей понравиться. Теперь она размашисто била его по лицу, просто потому что могла, а потом плакала, лезла к нему извиняться и целовала, так много целовала, что вместе с помадой стирала себе и ему кожу. На Яме они достали мефедрон, у какого-то путешественника затянулись травой, они швыряли бутылки в каменные берега Москвы-реки и постоянно бежали. Танцевали, пихаясь локтями в синих клубах, тошнили под ноги, были выставлены охраной из двух заведений, а потом Юле пришла в голову мысль заняться любовью. Это бы точно поставило точку на репутации Сульфатова, хотя будем честны, Юля об этом не думала. Федя вовсе не был похож на её мужа, он чуть ни плакал, когда Юля давила на больное, обзывала его, клеймила, зато краснел и закрывался руками, стоило ей назвать его великим, прижать к себе, сказать, что всё у него будет хорошо. Она играла с ним, как её кошка Симба играла с мотыльками, придушивала, била лапой, царапала, кусала. Она рассматривала его портрет и сравнивала его с собой в зеркалах лифтов, мол, ты точно меня рисовал, нет, ты рисовал какую-то бабу-медичку с тяжёлой судьбой, а я всесильный Михаил Сульфатов, я могу позволить себе всё. И вдруг Федя сказал ей, что больше не хочет, что Юля ничем не лучше её мужа, который её избивал. Ах так, нет, Федя, ты уже дал своё согласие, ты заранее должен был увидеть в Юле её внутреннюю силу. Она поняла, что что-то не так ещё ночью, но решила ничего не предпринимать и отоспаться до шести утра, которые превратились в десять. Ей снилось, как они с Федей идут в загс, снились их дочки в нежных голубых платьицах с бантиками на поясе. Она забыла, что старше, она забыла… Она бесконечно извинялась перед ним, утверждала, что так было нужно для свершения их плана, ей самой это было нужно, она так долго терпела, что не могла иначе, к тому же Федя сам хотел почувствовать, какого быть ей. Кровь прилепила волосы к подушке. Юля привыкла к тому, что грязь за пару мгновений превращается в чистоту, пока она училась на хирурга, отдраила ни одну кровавую кушетку, потом отмывала себя от побоев мужа. Ей было даже приятно, что теперь кровь никуда не исчезает, что теперь её можно не убирать. Смерть Феди была справедливой, Юля привыкла терять, без потери невозможна была сильная любовь. Она позвонила мне, чтобы я приехала забрать линзы. Мы были очень похожи в тот момент, когда раздался звонок. Я лежала на кровати и смотрела на ненавистного бережного укутанного зимним рассветом Михаила Сульфатова, который вот-вот умрёт для всех, а Юля лежала на кровати и смотрела на любимого искорёженного разбитой бутылкой Федю, которому только предстояло воскреснуть. Мне захотелось поцеловать Мишу, подарить ему поцелуй смерти, тоже самое на том конце невидимого сетевого провода захотелось сделать Юле с Федей, ей захотелось вдохнуть в Федю жизнь своим последним поцелуем. Мы обе были красивы в своей уродливости прошедшего и настоящего. Как актриса, не лишённая чувства прекрасного, замечу, Юля переиграла Симбу, и в этой театральной постановке, её роль запомнится как самая яркая. Не без уважения я приняла из её окровавленных рук коробочку с линзами, чтобы передать их Владу. Как после выяснилось, она через своих знакомых вызвала списанную машину скорой помощи, куда бережно упаковала в чёрный мешок на молнии труп Феди. Обидно только, что кроме Юли по нему никто не всплакнул, как того требуют приличия. В современном мире – это не редкость, моё поколение в целом не верит в смерть, да и в загробную жизнь тоже. Всё что мы делаем – это ставим лайки и репостим, в этом случае RIPостим, а Федя даже не умер, просто пропал, оставив после себя «Исповедь гения» и портрет Юли.