Зависть (2) Зависть богов

Некоторым временем позже я сидела дома кухне, пила чай. Тут же за столом были мама, папа, Настя и Маша. Мы едва помещались на тесной кухне. Хорошо что Саша не хотела чай. Сладкое кончилось внезапно. Я давно подозревала, что кто-то из младших сестриц его явно подворовывал. Родители ограничивали сласти для них, чтоб ели нормальную пищу, а не перебивали аппетит. — Нет, ну как так, девчонки? — возмутилась мама, переводя взгляд с Насти на Машу. Она тоже подозревала. — Вафель недавно был целый пакет! — Насть, сгоняй возьми что-нибудь по акции. — вяло предложил батя. — В Пятерку не иди, она сейчас закроется. В Перекрестке возьми. — шустро добавила мама. Оба магазина были в шаговой доступности. — Я что вам гончая, чтоб меня гонять?! — возмутилась Настька в моей манере. — Приехали! Ты давай за сестрой не повторяй! — папа грозно. — А что, Римме можно, а мне нельзя?! — завистливо вскипала Настька. — Молча-ать! — заорал отец. Мать на него шикнула: ребенок спал за стенкой. Батя заговорил тише: — Римма умная, она в институте учится, школу закончила на отлично. А ты что? Трояков сколько в четверти и за год принесла! Только прыгаешь по школьным олимпиадам, тебе еще за это поблажки делают, так бы двойки хватала. Кому будут нужны твои грамматульки и медальки после школы? — Может, я в Сборную попаду!.. Это вы мне не хотите проплачивать кружки и тренеров, даже в летний лагерь не отправили! — Но ты же на бесплатные секции ходишь. — заметила мама. — Тебе никто не запрещает. И это в ущерб учебе. — Да кто тебя в Сборной ждет?! — вкрутил папа. — Пора за голову браться, дочь. Все знали, что она тренируется слишком не профессионально, и дальше соревнований по Москве между школами ей не прорваться. Может, мне проплатить ей какие-то занятия? Но придется делать тайно от родителей. — Но так не честно!!! — краснея, запыхтела Настя. Видно, что того гляди расплачется от обиды. — Рима ваша вообще в Бога и ни во что не верит! Она богохульствует! Вот мелкая зараза! Я же совсем не то не говорила! О чем я только думала, идя с ней на такие откровенности? Хорошо хоть дальше не пошла. — Это не так! — протестовала я. — Что ты врешь?! — Да как же так, не верит-то?.. — оторопело засуетилась мама. — За клевету знаешь, что бывает? — отец выставил на Настьку указательный палец. — Лжесвидетельство — тяжкий грех. — Но это правда! — уже со слезами воскликнула Настька. — Она сама говорила! И меня богохульству учила! — Да что ты несешь, дура стоеросовая?! — мне хотелось рвать на себе волосы. Если бы сестра не была страшным терминатором, я бы, возможно, попыталась порвать волосы ей. — Я не то говорила! — Рима, ты что, считаешь, что Бога нет? — дрожащим голоском вставила Маша, самая наша младшая сестренка, застыв с подрагивающей губой. — Ну а что ты говорила? — скосив на нее, отец строго обращался ко мне. — Ну-ка, мы все послушаем! Говори! Как в сраном кино за окном готовился дождь. Верхушки деревьев бурно колыхались, и затарабанили первые грузные капли. У нас были окна никакие не европейские, и все слышно раздавалось сквозь щели. — Только то, что нельзя на чем-либо зацикливаться. — сказала я. — Жизнь большая, и вряд ли Бог хотел бы, чтоб мы закрывались в религиозном дрожании! — Она веру с сеном сравнила! — ввернула гадючка сестра. — Говорила, мы все в стоге сена сидим и ничего не видим! — Ты что, веру с мертвой травой сравнила? — ахнула мама. — Но Иисус и есть Путь, Истина и Жизнь! Бог больше жизни! — На то он и есть Бог, чтоб быть больше жизни! — я поражалась. Математически невозможно, чтоб бог был меньше жизни, иначе кто ж ему будет молиться. Абстракции всегда истинны в бесконечности собственных противоречий — истинны и неоспоримы (потому что для оспаривания того или другого нужна хоть какая-то твердая точка, которой в природе для абстракций нет). Полемика заведомо обречена. Мне надо было только не вступать, ни в коем случае не вступать, потому что меня зароют. И я себя зарою — потому что Фрося (ее недокончина стояла перед глазами); потому что я боюсь; потому что имею море непонятных чувств, которые не помещаются в меня как в маленького человека, а есть вещи, и суть, и истины намного больше меня. — Так мы для тебя все дураки тут? В сене сидим?! — негодовал отец. — Институтка поганая! Это вас там учат, богохульничать? Да я в деканат пойду! Я этого так не оставлю! Почему у вас нет предмета Богословия?! — Еще битву Поста и Масленицы устрой! — выпалила я, пихнув стул и линяя из-за стола, благо дверь имелась близко. — Масленица для общения семейного и для духовного объединения. Батюшка Афанасий… — отец шел за мной, не собираясь оставлять. — Языческий это праздник! — я направлялась к нашей с Настей комнате, выговаривая через плечо. — Но когда люди вместе поднимают головы, или хотят гулять и есть блины, НИКТО не может им указывать! Иначе батюшки просто лишатся паств. — Ты в моем доме! Я — Я — буду тебе указывать, мерзавка! — кулак в косяк. Треск. Я не успела закрыть дверь, и было уже поздно это делать, папа занял проем. — На воде и хлебе будешь сидеть! Запру, арест домашний! Больше никуда, кроме работы не выйдешь. Я тебе покажу, как не верить! Ремня тебе в детстве не додали!.. — А где ж мне жить? — сзади его спины подоспели уже все, и это был растерянный голос Насти. — Хотя я посторожу. Мне хотелось орать матом. Слова о домашнем аресте ударили в меня хуже грома среди ясного неба. — Папа, окстись! Мучеников пытали, чтоб они отказались от веры, а не наоборот! — отчаянно пыталась воззвать я то ли к логике, то ли к милосердию, то ли неизвестно к чему. — Ларка, неси ремень. — процедил сквозь зубы отец, багровея. — К-ка-акой р-ре-м-мень? — заикаясь, едва пролепетала мать. — Вова, что ты…? Это все новые подружки ее! Совсем мозги помутили девочке. Или Нелли эта, никогда мне не нравилась. Да и как никуда не пустить: Макс — нельзя… Ребенок надрывался в плаче из залы, и мать поспешила туда. — А к Максу ли она ходит?! Шляется не понятно где! — в след ей успел сказать отец. Глядя на меня, он потребовал: — Давай телефон! И компьютер мы заберем. Если Макс позвонит, мать тебе даст поговорить. Больше никакого интернета и подружек… Разборки продолжались еще долго, но что бы я не говорила, меня никто не слушал. * Закончилось все глубоко за полночь. У меня отняли телефон, запрятали старенький (единственный на всю семью) ноутбук, лишив связи с внешним миром. Я лежала, сжавшись калачиком на кровати. Как теперь будет? Все, о чем я думала, это о Зое. Может, это все к лучшему? Может, так надо? Может, это позволит не оказаться мне на месте той несчастной девушки — Анжелики (сейчас Анжелики)? Но почему я проклинаю себя, что не ответила ей — что она подумает, если я буду слишком долго молчать? Вдруг она решит меня вычеркнуть, и уже не будет пути назад? Меня пронизывали страх, бессилие, отчаяние. Почему единственное, что я вижу светом в этой темноте — это Она (ведьма, дьявол, сатана)?