Зависть (2) Зависть богов

Как ни парадоксально, чем больше я узнавала о Зое, тем больше она была для меня загадочна и невероятна. Чем больше она давала пищи для осмысления, тем больше я становилась голодна. Я представляла ее проходящую через стеклянную дверь, даже не замечающей этого в своем приступе гнева. Вероятно, она была на что-то очень зла. Мысль, в каком она может быть бесконтрольном состоянии, пьянила. Как и пьянили моменты ее слабости с поддачей алкоголю, ведь ей одно время так нужно было вино или апероль. Возможно, только они в том периоде служили вариантом вернуть свой праздник, но это же значило, что было что-то непраздничное в остальном! Все эти картины и комбинации смешивались в одну, с их множеством чувств, которые мой больной мозг гнался домысливать в необычайном калейдоскопе. Все они, эти картины, стекались и воплощались в Зое. И я чувствовала себя сказочно посвященной в какие-то рыцари или статусные лорды — ведь я знала такие ее тайны! Я хотела увидеть ее бесконтрольно стонущей от моих пытливых рук, когда бы ни ее губы не слушались ее, выдавая протяжные звуки; ни замутненный и помешанный взгляд с танцующим танцем ее тайн; ни ее голова бы не слушалась ее собственных мыслей, а только моих! Я так ее хотела! Я страшно, нечеловечески и сумасшедше ее хотела. В один момент я готова была валяться перед ней на коленях и ниже, умоляя позволить коснуться и взять ее; в другой — я чувствовала себя богом, который сам может взять, что он хочет, ведь его неспроста посвятили во все эти дела! Это было столь противоречивое, столь неординарное одновременное обстоятельство, что оно буквально разрывало меня на части. Это длилось, накатывая среди потребности мыслить и осознавать действия, до тех пор, пока Зоя не обратилась Боброва, выбирая за меня надлежащую роль. Это длилось и после, в принятии роли, потому что невозможно было тому случиться, чтобы столь сильный катарсис вдруг растворился в воздухе. Скорее, он перетек в другое свое естественное состояние и свое выражение, когда Зоя провела по моей щеке, вставая со стула и говоря, на чьей цепи меня следует держать. Я совершенно не была против, до такой степени не против, что возбуждалась, как самая отчаянная голодом собака Павлова, когда Зоя полуласково трепала по щеке, будто названного Бобика. — Пойдем потанцуем. — Зоя Витальевна, пожалуйста… Я не хочу танцевать. — Сейчас просто Зоя. — глухо и резко. Она была разгорячена и чему-то сильно не довольна. Я чувствовала исходящий жар ее тела, она совершенно точно была возбуждена, я давно научилась распознавать это, но почему она, беря меня за руку, уводила теперь танцевать? Я не успела вовремя расстегнуть ширинку? Моему мучительному состоянию не было предела! А едкий голос резал без ножа: — Так хотела танцевать, уже не хочешь? Мне хотелось плакать! Я умирала от желания, а она вела меня на заплетающихся ватных ногах… — Зоя, пожалуйста, остановись. — я едва сдерживалась, чтобы не шарахнуть, припечатать ее в стенку, мимо которой проходили. Как я смела думать об этом в отношении ее, рыжего бога, с нежной кожей, всей нежной собой? Но это было просто изуверство какое-то с ее стороны, меня никто еще так не выводил, до такой ярости! Она совершенно невменяемо, не нормально себя контролировала! Я же вижу по глазам, по лицу, я чувствую по жару, я испытываю, черт побери, как она возбуждена! — Не капризничай. Если я сказала, что мы идем танцевать, значит, мы идем танцевать. — Но ты очень по-глупому танцуешь! Мы вошли в одну из просторных комнат. Если у вас тоже, как у всякого нормального человека, присутствовало предвосхищение на фрагментах предшествующей главы, как же я вас понимаю! Я вас понимаю в этот момент просто как никто, поверьте. — Да неужели? С чего это? — Зоя, включая музыку. Композиция Зое сразу не понравилась, она выбрала другую, потом еще, она переключала музыку, пока я говорила все это рядом: — Все эти странные разведения руками, будто ты куда-то уплываешь, или взлетаешь, в трансе, я даже не знаю, прикрывая при этом глаза и подыгрывая заодно музыке, хотя никакого оркестра для дирижирования не наблюдается. Или там иногда вращение головой, чтоб волосами в стороны, как будто никто не заметил, какая ты рыжая и невероятная. Нет, это все у тебя безумно женственно и пластично, но это же какой-то театр! На танцполе это вообще стремно смотрится! — Я танцую, как Я ХОЧУ. Если ты чего-то не понимаешь, твои проблемы. Я вообще-то редко танцую, но если я танцую, я танцую! — наконец удовлетворенно найденному плейлисту, Зоя кивнула. — Ты начинай, не стесняйся. Я присоединюсь. — Но я стесняюсь так: это же все равно, что под дулом пистолета. — Музыка УЖЕ играет, представь, что на танцполе. — Но там я могу сделать вид, что не для тебя! Там куча глаз и все такое, не так интимно. — Ты конечно раком уже хочешь стоять, я понимаю, это же проще, но сейчас ты расслабишься и сделаешь, что я попросила… Стесняешься? Ладно, я начну. Мне не сложно. И она действительно начала. Словно щелчком пальцев ее переключило на другую волну, и она абсолютно расковано выражала все эти мягкие движения, а иногда по ритму мелодии более резкие, будто рвущие воздух. Она это делала так, что мое сердце заходилось, а глаза не могли внять, насытится и поглотить. Она была безумно сексуальна. Я даже не понимала, почему раньше считала, что она глупо танцует! И ее даже не смутило, что я сказала об этом вслух, она сейчас показывала как будто тот же свой танец, хотя в клубе она действительно танцевала крайне редко, и я даже успела подзабыть ее манеру, возможно, поэтому смотрела словно новыми глазами, открывая невероятную красоту того, что она делает. Или все же глупо? Рациональная часть моего мозга толковала и твердила: это по-прежнему глупо, ты видишь что-то не то, потому что ты очарована ею, ты ее слишком возвышаешь! А может, в клубе она просто никогда не выражалась, выражалась вскользь, наполовину, слишком незначительно, слишком пофигистически? Типа: будьте рады, что я хоть пару жестов произвела! Но сейчас это было нечто иное и удивительное! Я чувствовала себя идиотским профаном, вспоминая свой спектр движений, это не могло выглядеть и на сотую долю столь чарующе и сексуально, как получалось у нее при всем даже оттенке той безыскусной глупости — она просто не пыталась что-то строить специальное, это была какая-то безграничная естественность чистой импровизации: где-то с нежностью и плавностью, где-то с измеримым-неизмеримым ожиданием, где-то с экспрессией реакции. Она была абсолютно вне правил, хоть бы для приличия, но она очень хорошо ощущала ритмы и свое спонтанное действие в них. «Глупо! — тарахтела рациональная часть, дребезжала, сходя с рельс, — я вот сейчас покажу, что я умею! Обалдеешь, как покажу! Задолбало, сука. Твои глаза задолбали, твое лицо, твои страсти и эмоции без меня. Ты не захочешь никогда это делать без меня!» Так что я тоже начала танцевать. И если бы мне налили вина, я бы выпила его до дна. Если бы передо мной поставили стеклянную дверь, я бы пошла через нее с малым даже поводом и заведомо зная, что буду вынимать осколки. Вот, что это было, и вот, что я выражала невыразимое в своем танце, это были какие-то инстинкты, замешанные на диком желании, я ощущала, как инстинкты забирают меня, и разумное уже не могло сопротивляться, ведь это было так нереально и прекрасно. Зоя между делом поглядывала, оценивающе, но она конечно все приметила. В какой-то момент ее задор смолк в этой оценочности, но довольно быстро возгорелся с новой силой. Возможно, она пыталась меня перебороть и здесь, вообще-то в той стихии, в которой я ощущала себя достаточно уверенно, чтобы меня пытаться перебороть. Но у нее конечно получалось, не могло не получиться. По игривому взгляду было понятно, она просто забила большой болт на мои старания, и воспринимала их не иначе, как жертвоприношение себе самой! Она уперла руки в бока, причем ладонями в обратную сторону, и подчеркнуто сыграла на изысканной ткани платья (которого у меня не было), поводя ими по своим изгибам, от талии до оката перехода к ногам. Очень непродолжительное, столь мимолетное, но столь ворожащее! По изгибам своего волшебного вольнодумного тела, которое описывало соблазнительно сдержанное и тайное-явное поведение бедер! Зоя при этом вскинула выше положенного подбородок, как будто угадывая или предопределяя мою реакцию. Хотела ли я, чтобы она раздвинула ноги? Немедленно! Наверное, если бы я хоть чуть не отползла по эволюции от собачек Павлова, у меня бы потекла слюна. И она прекрасно знала об этом, задирая голову, с прогибом стана, и закидывая в меня взгляд свысока. Он словно говорил, вонзаясь вовнутрь, в душу, и куда-то глубже: «Так тоже глупо?». Знала, что у меня все потечет, хуже, чем у собаки Павлова! Но я же тоже танцевала и не могла остановиться. Тот момент, когда пауза непростительная роскошь, поэтому мне пришлось выражать свое невыразимое под ебучую музыку! Извините, слов просто никаких не было, ну кроме музыкальных, в долбящих битах. Когда же до жути хочется секса, вряд ли не ощутите всей их долбаной долбящести. А что делать? И кто виноват, что Зое вот так приспичило потанцевать, со всеми столкновениями взглядами, от чего сносило крышу, отрывая с гвоздями.