Зависть (2) Зависть богов

Вернувшись на кухню, Зоя села на стул и подтянула к груди одну ногу. Платье было довольно свободным в этом отношении, запахнутое спереди подобно халату на поясе. Никогда не думала, что макси платья, имея внешнее изящество и церемониальность, позволяют такое домашнее удобство, хотя это выглядело сейчас столь логичным и гармоничным, что я удивлялась, почему не представляла этого раньше. Зоя тем временем смотрела куда-то перед собой, не на меня. У нее находились какие-то ее мысли в голове, а глаза чуть сужались или расширялись при таинственном внутреннем танце. Хотя в другой момент мне казалось, что глаза подолгу замирали, но я все равно чувствовала танец, начиная теряться и путаться в собственных ощущениях. Будто загипнотизированная, ловила себя на мысли, что просто схожу с ума от ее ресниц, которые не поддавались подсчету, чтобы обожать каждую. Зоя подняла руки к волосам, словно намереваясь поправить прическу, но в итоге взялась за голову с обеих сторон. — Она никогда меня не понимала. — слетело с губ. — Хотела близкого человека: на! Что ей еще надо? — прекратив держаться за голову, Зоя резко толкнула оставленную чашку из-под чая. Та проехалась по столу и уткнулась в тарелку фруктов. Понаблюдав чашку и перебарывая некоторые страхи, я все же спросила: — Я реально твой близкий человек? — Не-реально близкий. — как-то противоречиво произнесла-прожевала Зоя. — Не Оксану же звать, которая знает меня всего ничего, да и того не знает. Вообще я ее сегодня не приглашала, это неприлично заявляться так, надо ее отучить. Что за люди пошли невоспитанные. — Я тоже без приглашения. Ты просто как-то сказала… — Тебе можно, ей нельзя. — А мне почему можно? — я не сдержала полуулыбку радости. Возможно, не совсем оправданной. — Рима, не задавай, пожалуйста, дебильных вопросов. Трудно, что ль, признать, что я тебе нравлюсь! Этого я конечно не сказала. Мы помолчали. Потом еще. Я пододвинула стул и тронула ее колено (которое опущено, не поднятое). Зоя не реагировала. Я внезапно почувствовала себя навязчивой. Может, она хочет побыть одна? Или у нее вскоре свои дела? Мы же не обсудили ее планы на день! — Как ты хочешь: мне лучше уйти или остаться? — Мне все равно. Ты мне не мешаешь. Как сама хочешь. — ровно, хотя без холода. Зоино тело напряженнее, чем голос. Синие глаза обратились на меня, и мне показалось, ее взгляд прошел слишком глубоко, невозможно пространственно глубоко (моя голова физически не имела того объема, куда прошел ее разворачивающий изнутри взгляд!). — Рима, если бы я зависела от компании, я бы вцепилась в первую же или вторую подходящую любовницу, как это заведено, и мы бы жили долго и временами счастливо. Ну или скучно и несчастно. Но тоже долго, парарам! — последнее с музыкальной ноткой. — Пойдем танцевать! — предложила я. — Я не хочу танцевать! Что еще за дикость? По-твоему, мне так весело? — Я просто имела в виду, что можно танцевать, когда хорошо или когда плохо. Это споют выражения невыразимого. — Я просто хочу понимания и уважения матери, это что, так сложно? — при дальности чашки Зоя толкнула вблизи стол. Предметы на нем опасно шатнулись и подребезжали. — Ты видела, что она делала?! Я не совсем понимала, делала что? Или я что-то нифига не видела. — Но ты устроила перед ней праздник. — это то, что я видела. — А что надо было? Похороны? — Возможно, она ждала от тебя какого-то более серьезного отношения к вопросу, который ее мучает? — осторожно предположила я. Зоя была слишком взвинчена, не хотелось случайно передавить. Мне конечно иногда нравилось ее немного злить, но я же не самоубийца! — И что мне надо было сделать? Я помолчала. Сказать о серьезном отношении было как будто стыдно и шкурно. Да и с какой стати. Кто я, чтобы претендовать на роль в серьезном отношении? — Как думаешь, я не понравилась твоей маме? Я очень боялась этого. Как бы Зоя не бравировала, кажется, мнение Антонины Ивановны имело для нее большое значение. — С чего ты взяла? — удивленно. — Думаю, ты ей понравилась. — Но она очень насторожилась с темой про религиозных родителей. — Она просто любит копать у людей проблемы. Но ты ей понравилась. Иначе она бы вела совсем по-другому. Ты была бы в полном игноре, и тем более она бы не стала распространяться о моем личном. — Но я и так была в полном игноре! — Ты просто не знаешь, что такое игнор от моей матери. Это значит: говорить не о чем, адиос. Тебе как раз оказывали очень много внимания. Как бы по касательной, понимаешь? — Ну да, она взяла меня за руку… — отметила я, задумываясь. — Да не по этой касательной!.. Римма, я иногда смотрю на тебя и думаю: ты не по годам капец умная или полная идиотка? — Я тоже всегда задаюсь этим вопросом. — Что? — дернулся вопросительный взгляд на грани уязвленности. — Нет, это я не про тебя, про себя в смысле! Задаюсь таким вопросом… А что во мне, как ты думаешь, могло понравиться твоей маме? — решила обратно перевести я тему. — Я же не делала ничего оригинального. — Ты вежливая, не глупая и создаешь впечатление бесхитростного человека, хотя это ни хера не так вообще-то. — строгий взгляд, словно обвинительно. — А еще у тебя сильная интуиция. Это вообще-то много значит. Вроде приоткрытого подсознания, а через него — прямой доступ к выбору судьбы. Хотя негативные внешние факторы могут легко забить с возрастом. Знаешь, всякие эти жестокие жизненные правды. — цинически усмехнулась Зоя. Я внимательно ее слушала, не отводя глаз и пытаясь желательно заранее понять, на каком месте в дальнейшем она собирается ломать меня и все мои выборы судьбы (в тартарары). — Ну и мама, конечно, подметила в тебе достаточно. Думаешь, с чего все те простые вопросы? Так важно знать мой любимый цвет?! Ха. Просто на таких вопросах лучше всего отследить разные реакции… Это, знаешь, как внутренний клад, — Зоя имела теперь вдохновенный поэтический взгляд и словно перебирала в пальцах, сомкнутых щепоткой, нечто незримое в воздухе, — замечать такие тонкие вещи в людях, заглянуть на такую сторону человека не всем дано, это как изысканный вкус, и только обладая им, можно отличить бриллиант от стекляшки! А стекляшек пруд пруди, даже если они ездят на дорогих авто и вешают на себя кучу украшений, пытаясь добавить на свою пустоту огранки. — Но ведь и ты делаешь то же самое! — не удержалась не отметить я. — Господи, да с кем я вообще говорю! — воскликнула Зоя. — Бисер перед свиньями! Я же не про ВСЕХ, кто на тачках и кто украшается. Кто без тачек и кто не украшается, подавно стена сплошного стекла!.. Знаешь, я однажды прошла через стеклянную дверь. Нет, реальную дверь, в помещении. Пройти-то нормально, неприятное, я скажу, после, когда выковыриваешь стекло и лечишь порезы. Потом мне уже пришлось брать сеансы психолога. Не мамы, конечно: нельзя психологию с близкими родственниками. «Ну это прям как с крестными, типа кровное, инцест», — случайно пробежали странные мысли, и я сама не совсем поняла параллель. Или как-то наоборот, или как-то повернуть, — в общем, истина, как известно, где-то рядом. Свиньей однако мне че т не очень хотелось быть, тем более я отчасти понимала, о чем говорила Зоя, ну или думала, что понимала. Это вообще было очень мило с ее стороны, и потенциально возвышающе для меня (я бриллиант, быть может?), но я как-то растерялась, не зная, как выразить свои чувства (станцевать?). И почему-то к слову пришлось про ее личную огранку, хотя я совсем не считала ее пустой! И где, блин, та самая интуиция? Только кажется, у меня по жизни все через одно место. — Я тут Заратустру прочитала! — решила я немного вырасти из свиней. — Да? И что там? — Ну там про три преображения. Про верблюда, которого навьючивают всеми правилами. Про льва, который считает правила кражей у себя и выводит лишь одно правило: я хочу. И про ребенка. — я заронила паузу и проникновенно произнесла: — Я, кажется, понимаю твоего Ребенка, Зоя. Зоя смотрела на меня в упор. — Да какого ребенка, Рима, ты спятила?! Я не ребенок! Мне скоро тридцать два! Мне мамы с ее кидалтами не хватает? Ты мне еще про ребенка поговори, молокососка! — У Ницше как раз ребенок как высшее звено развития. — стремно протараторила я. — Как эволюция льва, становящегося способным на игру и чистое творчество, создание новых ценностей. Ты же сама про этого Заратустру упоминала, и что он там говорил! И что мне делать теперь с Ребенком в тебе, если я его понимаю, а ты его отрицаешь? — Да мне-то почем знать? Ты придумала, ты и решай — жизнь такая! И я что, в уме должна держать, что там говорил Заратустра? Давно когда-то читала. Вот еду на работу, только и думаю, что о Заратустре! — саркастически. — Я про себя иногда не помню, что говорю, мне еще помнить, что там говорил какой-то Заратустра. — Конечно не помнишь, столько разных ролей менять. Себя-то хоть отличаешь? Ты даже перед матерью серьезно свои чувства не можешь показать, хотя надо бы, а прячешься за праздником! — Серьезно? — синие глаза прищурили. — Хочешь серьезно, Римма? Это ты точно о моей маме или о себе? Ну. Говори. От ее тона у меня прошла бурная реакция по телу. Я не знала, как она так умеет, и почему у нее это получается, но у меня словно разом вышибло воздух из легких, а от груди до низа живота прокатились стремительные волны жара. — Чего язык проглотила? Тебе обязательно режим Бобровой нужен? — нетерпеливо искоса. — Не обдумывая скажи. — Так пригласи Боброву. — О-оххх. — Зоя откинулась на спинку стула, сжимая голову и устремляя отрешенный взгляд на потолок. Каскад ее длинных шикарных волос ниспадал свободно над полом. — Забавно, в твоем возрасте я бы тоже, наверное, не отказалась от такой Зои Витальевны. — А что пошло не так? Не встретила? — Знаешь, сколько больных отморозков среди садистов? Пару раз на стадии порога останавливалась, потом даже не пробовала. Легче самой стать. Услышанное очень удивило меня. А она сейчас так манила своим положением, ведь она так сидела с запрокинутой головой, со своими невероятными волосами, а я могла оказаться стоя, чуть возвышаясь над ней. И я честно не совсем понимала, как я реально там очутилась, запуская руку в ее волосы. Зоя слегка вздрогнула от моего прикосновения. Она смотрела на мое лицо, на мои глаза. Позволила коснуться губ без приказа. Я тронула их пальцем, провела по контуру нижней. Мне казалось, у нее учащенное дыхание, и сердце, мне кажется, готово было выпрыгнуть из груди. Хотя насчет последнего, вероятно, это про мое. — Что ты?.. — сбивчиво, но довольно даже непринужденно. — Рима, даже не думай, ты меня не потянешь. Это ни гипотетически, НИ КАК невозможно! — Мы придумаем новые имена. — И какие, интересно узнать? Чисто гипотетически. — Зая? — Ты издеваешься? Меня так называет каждая вторая. Чисто гипотетически, ты хочешь, чтобы у меня рефлекс собаки Павлова срабатывал всякий раз, когда кого-то осенит на столь остроумное прозвище? — Какая у тебя фамилия? — хрипло спросила я. Гипотезы возбуждали, и даже не так важно, к чему приведут. — Синицина. — Ты не шутишь?.. Нет, ты не шутишь. Кто бы мог подумать! — я не сдержала ухмылки. А оказывается, мое синичка в наше первое утро не было таким уж безумным! Хотя было. Именно безумным. У меня в самом деле имеется интуиция? Но это даже на уровне свехспособности, это чудо какое-то! Пальцем в небо, как так попасть? Да я же бог! Я была в шоке, и отчего-то смеялась. И почему Зоя никогда не говорила про свою фамилию раньше? Она хотела скрыть от меня мои же сверхспособности? Это же не справедливо, так не честно! — И это ты над моей фамилией потешалась? — У меня красивая фамилия, не то, что у тебя! Боброва, хватит ржать! У тебя истерика? — Зоя шлепнула меня по щеке, приводя в чувство и мгновенно заставив прекратить наверное не совсем уместный ржач. — Но бобер больше синицы. — пробормотала я вызывающе. — Синица летает, а бобер хуйней страдает, плотины какие-то строит!.. Давай без «Энимал Планет», я Орловых имела во все перья. Жизнь непредсказуема, мы же не в кино. — Это журавль в небе, а синица бывает в руках. — канал ассоциаций не удалось переключить сразу. — Заткнись и поцелуй меня. Быстр-ро. Влажная от тебя, скотина. М-м. Хорошо. Дело не в именах, Рима. Она так опускала и поднимала глаза, в ней звенело столько страсти! Туго говорила, с тембром. Ее ресницы, губы, дыхание — вся она сводила с ума. У меня вышибало мозг. Напрочь. А она бесцеремонно заигрывала, расхаживая по мне своим пронизывающим слишком глубоким и разворашивающим все внутри взглядом. Я не знала, с какого рожна мне вообще давалась членораздельная и даже шибкая речь при этом: — А в чем? Жарко поцеловать, голодно, грязно? Как ты хочешь? Слишком нежно тебе? Как ты хочешь? Мой взгляд уже вовсю изучал ее губы и потенциал их сладости, если заставить принять, если сделать по-своему. — Это смешно! Чтобы сколько-то доминировать, ты должна пережать меня психологически, я должна всей гребаной психологией захотеть раздвинуть перед тобой ноги! Но ты не способна на это, ты слишком маленькая, ты не опытная, ты слабее меня, и пока я это чувствую, а я это чувствую, это просто ни гипотетически, НИ КАК невозможно. Я тебе больше скажу, за все годы я еще не встречала ни одну, в ком я бы чувствовала достаточно, чтобы перекрыть меня. Я всегда сильнее! — А мне показалось, психологически ты начала раздвигать передо мной ноги еще в самом начале. Сама. Иначе я бы не слышала о твоей жизни и всех тех вещах, о чем ты не распространяешься с другими. Ты раздвигала ноги и хотела раздвинуть шире, но что-то пошло не так, ах да, ты испугалась. Но сейчас ты раздвигаешь, и ты хочешь их раздвигать, иначе бы я сегодня здесь не сидела, и ты бы не знакомила меня с твоей матерью. — Рима, ты совсем с дуба ебнулась? Что ты себе позволяешь? Убери руки из-под моего платья немедленно! Дубина неотесанная! Думаешь, я позволю тебе оттачивать твой неопытный опыт на мне? Ты же ни черта не умеешь! — Зоя, прекрати драться! Мы перевернем стул! Я волнуюсь за тебя! — Вот правильно, волнуйся! Волнуйся, обожай, люби меня! Руки убери, Боброва! Так-то. Вот, уже и собачка Павлова. Буду называть тебя Бобик. Ты мне сегодня поплатишься за свои выкрутасы. Чертова малолетка, все платье смяла, тебя в общество выпускать нельзя, на цепи держать. На моей цепи, тугая сука.