1. Ночи для беглецов. — Валерия Романова —
Ночь — время беглецов! Ночью совершаются побеги из тюрем.
Слава Курилов, «Один в океане».
Ночь на город опускалась медленно и тягуче — наверное, так же как переливается густой кисель через край переполненной чашки. Небеса смуглели издевательски постепенно. Солнечный диск нехотя проваливался за горизонт, разбрызгивая в стороны кроваво-золотистые блики, будто бы стремясь ими зацепиться за свинцовые тучи и задержаться подольше, но все это цветастое великолепие оставалось за серой пеленой, будто бы за кадром. В зданиях вокруг уже зажигали свет, и по этажам расползались причудливые геометрически рисунки, созданные бликами от стекол и тенями. Под кронами деревьев, в кустарниках и пустынных закоулках улиц уже появились сумеречные тени, клубившиеся в ожидании момента, когда солнце окончательно исчезнет и синее полотно поменяет свой цвет, станет черным. Озарялись неоном вывески кинотеатров и баров, где в этот час собирался веселый и шумный народ. На улицах появлялось все больше народу, не смотря на то, что парило даже больше, чем днем. Те же англичане обычно говорят: «В других странах — климат, а у нас — погода!». У жителей Москвы и англичан, к слову, отношение к погоде примерно одинаковое. Не зря же у москвичей есть своя фраза на этот счет: «Не нравится погода у нас? Подождите три часа, и она изменится!». Все из-за переменчивости этой самой погоды. Солнце, ветер и проливные дожди — все это следует друг за другом, как на дежурстве, но менее спланированном и более непредсказуемом. Поэтому погоду так сложно спрогнозировать, так что, во всем винят не нестабильный климат, а «ничего-не-знающих-метеорологов», что не совсем правильно, если так подумать Романова Валерия Александровна, входящая в тройку лучших юристов столицы и сидящая сейчас за рулём собственного новенького чёрного седана бизнес-класса, любила историю — не зря была одной из лучших учеников ещё в школе. И согласно историческим данным погода являлась чрезвычайно важной частью жизни людей всего мира в течение многих веков. Число и разнообразие слов в языке показывают, насколько важно это было для предков нынешнего поколения — говорить о погоде, которая могла легко повлиять на их существование. Ведь те же шотландцы, к примеру, да и не только они, любят говорить о погоде, принеся эту привычку из прошлого. Проанализировав исторический словарь шотландского языка, филологи выяснили, что у жителей Шотландии для снега имеется четыреста двадцать одно слово, что является абсолютным рекордом среди других языковых групп. Это все и правда интересно, по крайней мере, самой Лере это нравилось. Но сегодня ещё с утра девушка была готова поспорить с данными статистики и со всем остальным в придачу. Потому как несмотря на давно доказанный факт о переменчивости погоды, погода в этот раз не сильно изменилась. Наоборот, сохранила постоянство. За весь день солнце так и не нашло в себе ни сил, ни желания выглянуть, чтобы разогнать сгустившиеся тучи, духота не развеялась. Натянутая до предела, и от того дрожащая, нить из тускло-серых душных дней — колючая и режущая — опутывала всю Москву, подобно паутине. Шипящая почти-дождем реальность нависала над городом небом цвета пустоты и тяжелых туч, готовых в любой момент разразиться самым настоящим ливнем. Настолько влажно, казалось, воздух можно было пить вместо воды. Приходилось задерживать дыхание, чтобы не чувствовать этого аромата прелой листвы, которым пропитался, казалось, все вокруг. На улицах Москвы парило, как обычно бывает перед дождём. Погоду легко можно было считать по юбкам девушек, неизменно укорачивающихся с каждым градусом, растущим по шкале вверх. И по тому, как стремительно с парней слетала верхняя одежда. Тут даже гидрометцентр не нужен. И даже в такую погоду Москва напоминала собой самый настоящий живой организм, как и положено мегаполису. Кирпичные многоэтажки выстроены зубчатыми обезличенными рядами с промежутками геометрических линий дорог, из-за чего все это напоминало один большой и нескончаемый лабиринт. Дома-зубья щетинились антеннами и проводами, как дряхлые ежи, насадившие на свои иглы всякий ненужный мусор. Было четкое ощущение, что неопытный и сумасшедший хирург сшил трясущейся рукой множество организмов в свое надтреснутое каменное единое целое, осыпающееся мелким крошевом и рыдающее трещинами. «Кровь» без устали циркулировала по так называемым сосудам, тело постоянно меняло клетки — обмен информации, свежий поток неизменно стирал устаревшие данные, переливаясь, вспыхивая и подрагивая в мерном пульсе своих артерий, создавая тем самым свой особый низкочастотный гул. Этот гул прекрасно перекрывался «Штормом» Вивальди, который доносился из динамиков. Было даже интересно, сколько на свете людей, которые слушая музыкальную композицию, узнают в ней именно «Шторм» Вивальди? Ответ здесь, пожалуй, колебался между «очень мало» и «почти нисколько» — только Лера оказалась исключением. Музыкальная композиция «Шторм» входит в цикл «Времена года» итальянского композитора Антонио Вивальди, а если точнее, то это часть скрипичного концерта «Лето». Сам цикл представляет собой первые четыре из двенадцати концертов, входящих в опус «Спор гармонии с изобретением». Все части цикла написаны в классической итальянской трёхчастной концертной форме, в которой быстрые первая и последняя части обрамляют медленную центральную. «Времена года» — одно из наиболее известных произведений как Вивальди, так и в целом музыки барокко. К концу двадцатого века было выпущено более двухсот грамзаписей цикла, одна из которых установила мировой рекорд по продажам в области академической музыки. Конкретно, «Шторм» — заключительная часть, классическая сцена грозы в инструментальном изложении. Выразительные средства в данном случае совпадают с используемыми в операх и продолжали широко использоваться в эпоху романтической музыки в девятнадцатом веке — в том числе и Бетховеном. В частности, нисходящая по тетрахорду мелодия в минорной тональности — общий приём у многих композиторов в темах, выражающих страдание (в других «Временах года», созданных Гайдном в 1801-ом году, аналогичный нисходящий тетрахорд в соль миноре создаёт угрожающий образ другого времени года — зимы). В бурной, но чётко структурированной мелодии звучат и грозовые раскаты из второй части, и изображающие вспышки молний пассажи-гаммы из первой. Восходящие и нисходящие гаммы и арпеджио символизируют хлещущие со всех сторон потоки воды. Пока эти пассажи исполняются альтами и басами (а в виртуозной партии солиста звучат отчаянные, испуганные интонации), ритмическая функция передаётся группам скрипок, у которых звучит мелодия, ритмически напоминающая тему «разных ветров» из первой части. Структурирующая роль этой партии на фоне кажущегося хаоса в басах обнаруживается при внимательном прослушивании. Концерт завершается грозным унисоном всех инструментов оркестра. Все это всплыло в голове само собой — что ни говори, а мозг… весьма мудрёная конструкция, способная выкидывать совершенно рандомные знания в любой момент. Точно, мегаполис. Как и любой «мегаполис», Москва — город возможностей. В нас всех на плодородной почве из собственных мечтаний, удобренной кинематографом и литературой, взросла своего рода житейская ловушка — непоколебимая уверенность, что все изменится, что стоит перебраться в столицу, сразу заведём друзей на всю оставшуюся жизнь, словно «друзья» походили на собак и самозабвенно ждали, когда мы явимся в питомник, что влюбимся, реализуем себя, что все обязательно будет хорошо... да-да, именно это слово, именно «обязательно». Но реальность работает получше вытрезвителей, бьет буквально наотмашь. Это растиражированное фильмами, сериалами, книгами и комиксами наличие «хэппи-энда» — не какая-то там монументальная обязательность, а исключение. Да, везёт лишь единицам, остальному же большинству остаётся лишь пережёвывать прогорклую серую действительность, которая неприятно хрустит на зубах и раздирает глотку в мясо. Но чаще именно Москва безжалостно перемалывала своими жерновами этих мечтателей в бесформенную и безжизненную кучу мяча и костей, не оставляя им возможности даже подтереться собственными мечтами. Отсюда им подобным стоило бы сразу убраться. И это было нормально. Вот только… Валерия, наверное, была далека от всякой нормальности. И Москва ей нравилась. Точнее, даже не так. Девушка по-своему любила этот город со всем его мерзотным очарованием, пробиравшем до костей, лишь из приличия прикрытым пропитанным лицемерием фиговым листком из клумб, красивой архитектуры и, конечно, огней. Хотя в зелёной юности Лера и сама была из тех наивных мечтателей, которые свято верят, что где-то там в конце их ждёт «хэппи-энд». Наверное, подобное было даже слишком предсказуемо для провинциалки из неблагополучной семьи. Что значит «быть успешной»? Вопрос сложный и простой одновременно. Сложность в том, что у каждого свои критерии успеха. Простота? Есть ещё и общие «показатели», по которым как-то легче измерить собственную успешность. Кто цепляется за самореализацию, кто-то за деньги, кто-то за семью… вариантов много, но успех вроде как скрывался именно в достижениях. И с этим у Леры никаких сложностей не было — достижений хватало с лихвой. Кто такая вообще Валерия Романова? Лера была похожа на куклу. И речь не о конвейерной «барби», а о тех дорогущих фарфоровых шарнирных куклах, которые обычно собирают коллекционеры или кто-то вроде. Да, она была именно такой. Утончённые и тонкие черты лица, сильно отдающие тем самым видом «аристократизма», который въедался в ДНК, передаваясь из поколения в поколение, как и густые, достающие своими концами до поясницы, чёрные, словно безлунная ночь, волосы. Широкие точеные скулы, чуть раскосые ярко-голубые, цвета льдистого хрусталя, глаза в обрамлении густых и длинных чёрных ресниц, маленький, немного вздернутый аккуратный нос, не слишком пухлые, но, вместе с тем, не слишком узкие губы, две безукоризненно четкие тонкие линии бровей и бледная кожа. Не высокая и не низкая, с длинными ногами, гибкая, жилистая. Действительно точно фарфоровая кукла. Но не суть… Так… кто она такая? Если верить интернету, численность населения Земли оценивается в примерно восемь миллиардов и девять миллионов человек, а конкретно в России проживает сто сорок шесть миллионов двести шесть тысяч постоянных жителей. Лера пусть и выделялась чисто внешне, учитывая все начальные обстоятельства и условности, должна была стать лишь одной из цифр из тех ста сорока шести миллионов двухсот шести тысяч, не более, и нет, не в начале и не в конце, затеряться где-то в середине, став просто частью статистики. И это нормально… наверное? Она родилась на два месяца раньше срока, не весила и килограмма. Надежды на то, что девочка выживет, не было — даже её мать не верила, хотя эта женщина верила лишь в зелёные хрустящие бумажки и ни во что более. Но совсем ещё юная, едва родившаяся, девочка боролась за свою жизнь, и с того момента ей предстояло бороться за нее и впредь. На самом выживании сразу после рождения ничего не закончилось. Мать, зарабатывавшая тем, что продавала своё тело, хотела мальчика и именно ради этого устремления не пыталась избавиться от ребёнка до его рождения — мальчик должен был помогать, стать опорой, а ещё именно сыном можно было привязать того самого богатого любовника, который и был отцом ребёнка. Но родилась девочка. Роды проходили тяжело и раньше условленного срока, а закончилось все тем, что новоявленная мать узнала о том, что родившаяся дочь будет ее первым и последним ребёнком, больше родить не сможет. Так девочка, что отчаянно боролась за свою жизнь, стала огромнейшим разочарованием для своей матери, едва появившись на свет. За это в награду ей досталась совершенно неограниченная нелюбовь матери. Еще помнила больно жалящие слова других детей, с которыми училась бок о бок в школе: они вторили своим родителям, называя Леру грязной и дочерью главной шлюхи района. Сама девочка прекрасно знала значение слова «шлюха», в отличие от других детей… из более достойных семей. Те даже не подозревали, что значило то, что вылетало из их ртов, но это и не имело значения. Им достаточно было знать, что их слова задевали Леру, ведь именно этого они и добивались.«— Не трогайте меня!
Звонкий крик Леры прорезал всю площадку перед школой. А сама девочка в это время закрывала голову руками, пытаясь защититься от ударов.
И ведь знала же, что крики и просьбы не помогут, но все равно кричала. И ничего удивительного, что в ответ раздался лишь многоголосый гогот.
Её грубо толкнули, и девочка упала прямо в здоровенную лужу — хохот стал ещё громче.
Толпа, не теряя времени, обступила лужу со всех сторон, мешая девочке подняться. А если Лера и пыталась, то при каждой такой попытке встать кто-то из компании ногой толкал её обратно.
— Хватит! Перестаньте! — снова взмолилась Лера. — Пожалуйста, хватит! — но в ответ снова громкий гогот.
— Знай свое место, убогая дочь шлюхи, — буквально выплюнул один из ребят, сочащихся презрением, и пнул Леру ботинком в грудь.
Лера понимала, что от неё отстанут, что оставят её в покое, только если она перестанет сопротивляться. Это виделось шансом, в который она вцепилась.
Лера тихо всхлипнула, но не пошевелилась, не встала. И даже не попыталась остановить ребят, которые под собственный смех напоследок выпотрошили содержимое рюкзака девочки в ту же лужу. А после… после они все же ушли, обсуждая результаты футбольного матча, совершенно потеряв интерес к Лере, будто той и не было никогда.
Наверху нависло свинцовое осеннее небо, не обещавшее ничего, кроме дождя, а внизу — огромная лужа: холодная, противная, грязная.
Лера почувствовала, как вода медленно забирается за шиворот, и поёжилась, но не столько от холода, сколько от отвращения к самой себе. Тошнота подступила — рождаясь в ногах, волной поднималась выше, своей едкостью щекоча корень языка, заставляя сглатывать снова и снова… снова и снова, лишь притупить это мерзкое ощущение. Лера сжала кулаки до побелевших костяшек.
За что? За что ей это?..
Девочка убрала со лба прядь мокрых волос, размазав по лицу грязную воду из лужи, и посмотрела вверх. Честно? В груди все сжалось от мысли, что под этим хмурым небом её одноклассники сейчас смеются и болтают с друзьями по дороге из школы. Может, они даже пойдут в зал с игровыми автоматами. И только Лера в луже: одинокая, нелепая, жалкая и никому не нужная.
Сил подняться не было — тело будто бы пропиталось усталостью, смешанной со слабостью.
А нужно ли вставать? Вдруг её место как раз в этой луже?..
Но Лера все равно встала на колени и принялась вылавливать из серо-коричневой жижи тетради и учебники. Они были мокрыми, грязными — одним словом, безнадёжно испорчены.
Лера не хотела плакать, но снова не получилось сдержаться. Хорошо хоть, что удалось не разрыдаться при всех — прогресс, но слишком жалкий, чтобы вносить его в список своих немногочисленных достижений. А ведь Лера каждый раз обещала себе сносить все унижения с достоинством, но предательские слёзы все равно обжигающими кожу каплями лились без разрешения.»
Кто-то бы сказал, что Лера сама виновата. Всегда можно дать сдачи, оттолкнуть и сбежать. Вот только говорить так легко. На деле же девочка тогда была слишком слабая и хрупкая, чтобы дать отпор даже кому-то одному, а там речь была о целой толпе — у неё с самого начала не было ни единого шанса, к тому же, если бы сопротивлялась дольше, все стало бы хуже. И это не глупое и бездумное предположение. Трусливо и жалко? Что ж… так и есть — достойного в подобном было мало. Просто порою ничего другого не оставалось, если не было желания очнуться в больнице. «Шторм» Вивальди уступил свое место Гольдберг-вариации Баха «BWV 988 — Aria Da Capo». Что сказать… Это больше подходило и к настроению, и к погоде, что ждала снаружи. И хоть со сверстниками не ладилось, с остальным проблем не было. С самого первого класса она обзавелась хорошими оценками. Ничего удивительного, что в классе именно Лера оказалась старостой — ну, а кто ещё, если не она? На олимпиадах первые места, в табеле успеваемости одни пятерки. Золотая медаль в конце обучения и фотография на доске почёта — да, пусть дело было не в Москве, а где-то под Рязанью, но ценность перечисленных достижений от этого не меняется. И, казалось бы, с таким лицом, успехами и неплохо работающими мозгами у неё были блестящие перспективы, что ж… Когда Лера была ещё школьницей, в ней было много надежд, амбиций и желаний. Была уверенность, что все получится, ведь тогда ещё совсем девчонка знала главный закон: тот, кто учится и следует правилам, добивается поставленных целей. Но, оказалось, в реальном мире он не работал. Недостаточно… хорошо учиться и следовать правилам. Произошедшее в выпускном классе чуть не разрушило её жизнь до основания, обнулив все успехи и достижения. Но Лере удалось вырваться чуть ли не в последний момент. Постыдное прошлое удалось спрятать. А сама девушка перебралась в Москву, захватив с собой не только один единственный чемодан, куда и поместились все пожитки, собранные за девятнадцать лет жизни в под Рязанью, но и свои мечты и цели. В общем и целом, собственное будущее казалось девушке вполне себе светлым. А что? С отличными результатами экзаменов поступила в один из престижных вузов страны на бесплатное, чем можно и нужно гордиться. Переехала в самую столицу России почти без посторонней помощи. Как итог, закончив университет с отличием, смогла построить карьеру так, что оказалась в тройке лучших юристов столицы с кристально непогрешимой репутацией. Она была успешна. Все складывалось идеально. До прошлого года. Да, именно год назад тщательно запрятанное прошлое догнало её. И вроде юрист, причём, талантливый, могла обернуть все в свою пользу, не получив для себя никаких проблем. Так-то оно так. Но слухи остановить было не в её власти. Оставалось лишь согласиться на «предложение руки и сердца» того пятидесяти восьми летнего богатого бизнесмена, что появился на её пороге, как весточка из прошлого, давая ей пресловутый «выбор без выбора». Лера буквально продала себя, став его собственностью, будто была новой картиной или вазой. Все случилось за границей. Быстро. Неожиданно скупо. Ее муж Геннадий Орлов торопился.«Пара дней подготовки прошли, как во сне. Лера не соврала бы, если бы сказала, что не осознавала грядущее в полной мере — все до боли походило на сомнамбулическое состояние. В реальность вернула прохлада зала, а еще… еще ощущение царапающей ткани белоснежного свадебного платья.
Лера стояла у стола регистрации и слушала женщину, чьи сухие и лаконичные слова своим пронзительным звучанием буквально выцарапывали путь внутрь, в самую суть. Ее лицо было отрешенным и непроницаемым — абсолютная готовность и согласие. Восковая кукла, что замерла, повинуясь воле марионеточника.
Самой же девушке безумно хотелось сделать глубокий вдох. Ей казалось, что в нее попадало смехотворно мизерное количество воздуха. Было стойкое ощущение того, что стоило закрыть глаза, как по венам заструится паника, оплетая ее крепкими, вспарывающими плоть канатами, затягивающими ее в водоворот. Неприятные мурашки россыпью пробежались по телу, распространяя жару и холод в совершенно разных плоскостях.
Казалось, из всех звуков, остались лишь три: слова женщины, собственное дыхание и учащенное сердцебиение. Гулкие удары сердца о, казалось бы, чугунные ребра были особенно слышны. Нет, они не ускорялись, но будто бы усиливались — сердце явно хотело пробить кости.
Геннадий Орлов, отец того, кто чуть не разрушил её жизнь в том самом выпускном классе, ее будущий супруг, который уже практически стал таковым, стоял напротив. Совсем рядом. Но девушка словно бы не видела его.
В ней все прорастало чувство неправильности. Сама девушка назвала бы это ощущение обломком, огрызком, что своими неровными и заточенными краями впивался не столько в плоть, а в то, что находится много глубже, пуская колючие иссушенные корни в самое нутро, прорастая.
Ощущение, которое девушка испытывала сейчас, не вписывалось, было лишним в условиях заключённой сделки «купли-продажи». Прямо как странная и непонятная пометка на краю пергамента в каких-нибудь богом забытых записях: непонятно, кто ее оставил, что имел в виду и хотел сказать. Так было со многими ее чувствами, которые теперь не вписывались в очерченные составленным документом границы.
Худые, тонкие и длинные пальцы едва заметно подрагивали на самых своих кончиках, пока не коснулись чужой кожи. Лера даже не могла толком осознать, горячая она или холодная… у Геннадия. Но прикосновение ощутила четко, всем своим существом. Безотчетный порыв содрогнуться всем телом и убрать руки, был задавлен на корню, как если бы девушка сама себя схватила за горло, сдавливая, лишая живительного и такого необходимого воздуха.
Точеные скулы будто бы окаменели. Зубы сжаты плотно. На мгновение Лера, казалось, даже перестала дышать.
Все еще хотелось сделать более глубокий вдох, но не выходило. Это выдало бы ее состояние, что девушка не могла себе позволить чисто инстинктивно. В груди что-то сжималось и тяжелело. Было стойкое ощущение того, что воздух в зале медленно заканчивался, его словно выкачивали капля за каплей.
«Так не должно быть…»
Шепот в голове все прорывался, но Лера настойчиво его игнорировала.
Она ведь и правда не думала, что все будет так. Хоть девушка после всего произошедшего не особо верила в любовь и сказку, подозревала, что вряд ли будет любить своего мужа, но, видимо, глубоко внутри ещё на что-то надеялась. Но смотря сейчас на лицо своего будущего супруга, что было испещрено морщинами, появлялось понимание того, что любовь не придет. Другие девушки на ее месте радовались бы подобному союзу, ведь настолько богатый муж — настоящая удача. А то, что много старше… так ничего. Неравные по годам браки — не редкость. Вот только как раз испытать радость Лере никак не получалось.
Клятвы были произнесены. Подписи поставлены.
Кожей девушка почувствовала холод металла на пальце — обручальное кольцо, невыносимо тяжёлое, сдавливающее.
А дальше… дальше последовала брачная ночь.
Лера до последнего надеялась, что член ее мужа не встанет — все-таки возраст. Но ей… не повезло. Ее муж отличался исключительным здоровьем, плюс, не брезговал стимуляторами. Они переспали, несколько раз — Лера была рада, что выпила достаточно, чтобы восприятие притупилось, а в памяти все утратило болезненную чёткость.
Брак был официально консумирован.»
Ещё некоторые после они пожили за границей. Лера вернулась первой ещё вчера, приступая к работе и стойко игнорируя запросы журналистов об интервью касательно её свадьбы. Если бы у неё спросили: «Что ты чувствуешь прямо сейчас?», она бы ответила просто — «потерянность». Возможно, добавила бы еще «наверное». Внутри была лишь пустота. Да, не чувствовала ничего. Будто ей плевать, перегорела. Наверное, какой-нибудь мозгоправ в такой ситуации посоветует начать вести дневник, попытаться объяснить письменно свои ощущения. Но Лера не сможет написать. Слов просто не найдется. Да и как-то поздновато для чего-то подобного. Вот ведь ирония, не правда ли? Она не чувствовала ни черта. Вообще ничего. Люди считают боль худшим ощущением... это не так. Что может быть хуже этой бесконечной тишины внутри неё? «Да что с тобой не так, Лер?» — вопрос напрашивался сам собой, и в ответ на него так и хотелось крикнуть: «Слишком много! Слишком много чего не так! В этом и беда, да? Много чего не так, и это не изменить. Никак.». Заиграло «Интермеццо №2» из ор.117, си-бемоль минор. Лирика позднего Брамса с ее прощальным колоритом была очень кстати. Лера шумно вздохнула. Благо, муж возвращался в столицу лишь через неделю. Собственно, именно его отсутствие и привело к решению, что ей необходимо развеяться. Вообще Лера не посещала светские вечеринки, если это не касалось работы, поэтому и сплетен о ней практически не было. Но именно сегодня она решила нарушить этот свой принцип и воспользовалась приглашением, которое ей прислала Алиса Ольховская больше для галочки, чем с надеждой, что та действительно придёт — она всегда так делала, просто в начале какая-то надежда все-таки была. Машина припарковалась на парковке у нужного заведения. Лера заглушила двигатель.***
Вообще Лера была не из тех, кто вёл праздную жизнь. После переезда в Москву у неё была сначала только учёба, потом только работа. И это её вполне устраивало. Как уже говорилось ранее, если и выбиралась куда-то, то это тоже было лишь по работе и не более того — поэтому о ней и не было сплетен. Собственно, как следствие, и платья для неё были редкостью — отдавала предпочтение деловым костюмам, более со строгой элегантностью и минимализмом в фасоне, чем что-то хотя бы каплю фривольное. Однако сегодня была ночь-исключение. Лично для Леры это было обычное белое платье обнимающее ее по фигуре до середины бедра, именно тут все разъединяется вырезом, справа обнажая часть гладкого бедра, колено, слева уходя ассиметрично в пол. Но что бы там Лера ни думала, это платье — не просто кусок ткани, скроенный по лекалу, не просто отражение моды, а квинтэссенция вкуса, воплощенная в холодных оттенках элегантности, никакого избыточного декора. Отсутствие вычурных пайеток здесь и прочей мишуры — не недостаток, а высшая степень элегантности, подобная безупречной чистоте первого снега. Ткань, словно сотканная из рассветного тумана над замерзшим озером, шелковисто скользит по коже, даря ощущение прохлады и свободы. Оттенки, варьирующиеся от дымчато-голубого до приглушенного серебристого, создают эффект зыбкой акварели, подчеркивая хрупкость и утонченность женской натуры. Силуэт этого коктейльного шедевра продуман до мелочей: идеально сидящий лиф, подчеркивающий линию плеч и декольте, вырез, полностью открытая спина. Украшений на Лере почти не было. Скромные серьги, тонкая цепочка белого золота на длинной тонкой шеи. Косметики минимум. Высокие каблуки. Это был совершенно непривычный вид, к такому ещё следовало привыкнуть. Но Лера и не собиралась привыкать. Это ночь-исключение. Привычки тут ни к чему, это лишнее. Именно в таком виде вошла внутрь. — У меня приглашение. Романова. После сказанного задерживать не стали. Наоборот, предложили пройти дальше и пожелали хорошего вечера. В полумраке, сотканном из теней и янтарных бликов, рождалась атмосфера недосказанности и роскоши. Величественные колонны, словно стражи времени, устремляются ввысь, поддерживая потолок, усеянный мерцающими кристаллами, имитирующими звездное небо. Здесь, в самом сердце города, расположился «Элеганс» — не просто бар-ресторан, а эдакий храм изысканного вкуса, роскоши и всего того, что соотносится с высоким статусом и большими деньгами. Массивная барная стойка из полированного красного дерева — эпицентр притяжения. За ней, словно алхимики, колдовали виртуозные бармены, создавая коктейли, достойные самых взыскательных гурманов. Звон хрустальных бокалов, приглушенная мелодия джаза, тихий шепот разговоров — все сливается в гармоничную симфонию, умиротворяющую и пленяющую одновременно. Мягкие диваны из кожи глубокого бордового цвета манят присесть и расслабиться, погрузившись в мир утонченных наслаждений. На стенах — картины современных художников, каждая из которых — отдельная история, ждущая своего зрителя. В воздухе витает тонкий аромат дорогих сигар и изысканных парфюмов. «Элеганс» — это место, где время замедляет свой ход, где можно забыть о повседневных заботах и просто насладиться жизнью. Это оазис роскоши и комфорта, созданный для тех, кто ценит истинную красоту и безупречный сервис. Здесь каждый гость — особенный, и каждому уделяется максимум внимания. Лера была здесь единожды пару лет назад на деловом обеде. И, надо сказать, тут мало что изменилось с того раза. Разве что стало как-то праздничнее из-за проходившего мероприятия. Не став долго стоять на проходе, Лера направилась к барной стойке…***
Что такое «скука»? «Скука» — это вид отрицательно окрашенной эмоции или настроения; пассивное психическое состояние, характеризующееся снижением активности, отсутствием интереса к какой-либо деятельности, окружающему миру и другим людям. Скука, в отличие от апатии, сопровождается раздражительностью и беспокойством. Состояние скуки может быть вызвано как внешними причинами — монотонная работа, недостаток общения, сенсорная депривация, так и внутренней опустошённостью и неспособностью к эмоциональным переживаниям, вызывающим радость, ощущением отсутствия цели и смысла жизни», но это лишь официальное толкование, которое можно с легкостью найти в словаре или в некоторых справочниках по психологии. На деле же всё чуточку иначе… Хотя так со всеми эмоциями и чувствами. Сухими словами и терминами невозможно передать всю полноту понятия слова «скука». Подобное надо именно прочувствовать полностью. И лучше… на себе. Честно говоря, у Леры не было конкретных ожиданий от данного мероприятия, но все равно думала, что будет нечто большее негромких разговоров под звуки джаза. Именно из-за этого «большего» и выбралась в «свет». Но прямо сейчас казалось, что даже на её работе как-то повеселее будет что-ли. И да, конечно, её заметили сразу. Вот только осознание, кто именно она, пришло лишь через некоторое время. Романова поскребла аккуратно остриженным ногтем ножку бокала, даже не замечая за собой этого движения, которое было буквально олицетворением задумчивости. Взгляд сам метнулся в противоположную сторону зала, скользя по чужим практически безликим макушкам. — А эта не та юристка? — Ты о чем? Какая? — Да вон та… Романова. — Это она?! — А вы слышали? — Что? — Говорят, она за Орлова вышла! — За Орлова? Того самого? — Да ты гонишь! Не может такого быть! — Правда что-ли? — Говорю вам! — А я вот не удивлён. — По ней видно, что член побогаче искала. А то что не стоит… ну, у всех свои предпочтения. — Зато как нос драла… — Ха! Святошу из строила! — Тоже мне «Дева Мария» нашлась… — Дела-а-а-а… Этот шепот Лера слышала буквально со всех сторон. Он преследовал её. Тихим шорохом таился будто бы в самой её тени, подбираясь ближе, под ткань платья и дальше, чтобы раздвоенным шепчущим языком лизнуть чуть солоноватую кожу. Впрочем… что уж тут удивительного? Люди всегда любили почесать языками вне зависимости от своего статуса, положения и достатка. Лера слишком привыкла к подобному, чтобы реагировать. Она глотнула ещё вина. Это был всего-лишь второй бокал, но в голове уже приятно шумело. Музыка, что до этого мягко играла на фоне, сменилась.Я не лягу под ноги к тебе…
никогда…
Вот так — раненый в сердце тобой…
буду страдать… м-м-м…
Я не знаю, что у тебя на уме…
да и не хочу…
За дикую радость, что даришь мне, не представляю, чем расплачусь…
На сцену вышла довольно знаменитая в этих кругах певица — Карина Штерн. Не сказать, что она отличалась непревзойдённым талантом, но с этим местом и атмосферой сочеталась, а большего и не нужно. Есть такие певицы, которые не созданы для большой сцены, но идеально вписываются в обстановку бара, чтобы звучать уместным фоном. Впрочем, довольно скоро ее одинокое солирование на небольшой сцене перестало быть столь одиноким. Откуда взялась женщина в блестящем платье, Лера не имела ни малейшего представления, да и не горела желанием выяснять, если честно. Та отплясывала так отчаянно с надрывом, словно то ли ища что-то, то ли отчаявшись найти. Романова была уверена, что если обнажить её нутро, сразу бросятся в глаза следы зубов безжалостной Москвы — очередная её жертва во всей своей красе.Знаешь…
моя душа рваная…
…вся тебе!
Пусть будешь лучше ты всегда пьяная…
…но ближе ко мне.
Знаешь…
моя душа рваная…
…вся тебе!
Пусть будешь лучше ты всегда пьяная…
…но ближе ко мне.
Лера упустила, в какой именно момент ощутила на себе чужой взгляд. Просто её собственный вдруг соскользнул с танцующей женщины, что переливалась слепящими блестками в местах изгиба, словно одна дрожащая линия излома, и вновь прошёлся по чужим практически безликим макушкам, пока не замер на одном единственном лице, будто притянутый к нему неведомой силой. Глеб Ольховский. Лера знала. Не лично, нет. Хотя, помнится, он приглашал её к себе на работу — не лично, а через общего знакомого, до личного приглашения не дошло, Лера ответила отказом на опережение, ведь её собственная юридическая компания только-только встала на ноги, обретая силу, влияние и репутацию. Что о нём думала? Ну-у-у… честно признаться, Лера о нем не думала вообще. Да и с чего бы? Но если подумать… Умный бизнесмен, который значительно продвинулся в различных сферах деятельности, и в благотворительности в том числе. Что до остального… он не был идеалом мужчины или был? — сложно сказать, слишком плохо его знала. Когда Лера увидела его фото в журнале, то не нашла ничего хоть сколько-нибудь особенного — обычный мужчина, каких много. Вот только он в реальности имел ряд расхождений с самим собой на фотографии. Собственный стиль, умение себя подать, харизма, а ещё ум и внутренний огонь, что буквально горели в его глазах. Лера уже давно не встречала мужчин, способных пробудить в ней интерес. И с неохотой признавала, что Ольховский был одним из таких, чем-то тронул, хотя они не обменялись друг с другом даже парой слов. Что-то было в прищуре его карих глаз, в том, как он держался… было в нем что-то мужское, самоуверенное, что растеряли большинство мужчин, с которыми ее пути волей-неволей пересекались. Это странным образом и подкупало, и отталкивало. Взвесить все «против» и «за» — не можешь, я понял сам. Ведь разные части делят на два… внутри тебя там… м-м-м… Мне надо бы стать умней… …и чаще молчать. Я просто привязал бы тебя к себе… …чтоб всю жизнь целовать. Лера невольно закусила губу, окончательно забыв вино, хотя бокал так и остался в зажатой руке, в живом капкане тонких пальцев. Настолько внезапно и глубоко погрузилась в лабиринт из собственных мыслей, что такая простая вещь, навроде вина, отошла на второй, а то и на третий план, выходя за границы ее внимания, пока взгляд сознательно был прикован к мужчине в другом конце зала. Лера поняла, что смотрела непозволительно долго, слишком поздно. В такие моменты те же романтичные барышни, начитавшись бульварных романов, обязательно упомянули бы, что время будто бы замерло, дабы продлить магнетический и волшебный момент. Но это не было чем-то волшебным. Для Леры это был момент позора, собственной несдержанности. Время не остановилось, оно просто замедлилось, издеваясь, вгрызаясь острыми зубами в девушку, что обычно себе не позволяла слишком долгие взгляды, точно зная, когда стоило отвести свой. И Лера понимала, что надо отвернуться. Она должна была отвернуться. Должна была. Но… Почему-то не получалось. Не могла. Казалось, их взгляды сцепились. Так, что не разорвать. Проще и безопаснее было думать, что все это из-за вина или накопленного стресса с усталостью, а может, и из-за того и из-за другого одновременно.Знаешь…
моя душа рваная…
…вся тебе!
Пусть будешь лучше ты всегда пьяная…
…но ближе ко мне.
Знаешь…
моя душа рваная…
…вся, вся, вся тебе!
Пусть будешь лучше ты всегда пьяная…
…но ближе, ближе, ближе ко мне.
— Может, будете что-то ещё? — именно этот вопрос бармена отвлек, вынудил разорвать зрительный контакт в аккурат под последние аккорды песни. — А? Что? — даже растерялась. — Говорю… может, будете что-нибудь ещё? — повторил молодой человек, который будто существовал на этом мероприятии лишь для подобных вопросов. — Нет, спасибо, — поспешно ответила Лера. А после вновь обернулась, направив свой взгляд в туда, где он уже замирал раньше на одну запертую в неразрывном кольце маленькую бесконечность. Вот только Ольховского там больше не было — диван пустовал. Собственно, девушка в блестящем платье тоже исчезла, испарилась в воздухе, распалась на атомы, будто и вовсе приснилась Романовой где-то между куплетами песни, в которую толком и не вслушивалась. Остаток вина Лера допила почти залпом, со стуком поставив пустой бокал на стойку. — Ещё бокал вина для дамы.
