Кодекс Неприличия

             

Сладкий яд пить не трудно, даже зная, что он приведёт к смерти. В этом заключается опасность всех соблазнов — они приятны.

Единственный способ избавиться от соблазна — поддаться ему.

Оскар Уайльд, «Портрет Дориана Грея».

                    — Ещё бокал вина для дамы.        Голос. Сначала был именно голос.  Голос совсем рядом оказался неожиданностью, почему-то выбивая из колеи, стоило тому только зазвучать, невольно сбивая дыхание Леры с ровного ритма, заставляя глаза на миг расшириться. Гармоничный, густой, глубокий, бархатный… В голову девушки пришло совершенно дурацкое сравнение с заклинателями змей, но от чего-то прямо сейчас это сравнение казалось наиболее точным, близким — должно быть, те умельцы в чурбанах звучали так же. Нет, это точно из-за вина.        Прошло много лет с её студенчества, но Лера с удивлением для себя смогла вспомнить одну из лекций с дополнительных курсов: «Как оценивать вероятность событий при принятии финансовых решений?» — что ни говори, а мозг… весьма мудрёная конструкция, способная выкидывать совершенно рандомные знания в самый неподходящий момент. На этой лекции рассматривались основные вероятностные инструменты, необходимые финансовому аналитику для прогнозирования и решения многих реальных проблем, связанных с риском, — естественно, в рамках изучения количественных методов по программе CFA. Все инвестиционные решения принимаются в условиях риска. Инструменты, которые позволяют нам принимать решения последовательно и логично в этой ситуации, относятся к категории вероятностных.         И если бы речь шла об инвестициях, все было бы гораздо… проще? Забавно, но Лере было легче попытаться спрогнозировать финансовые показатели и цены облигаций на тренировочной модели, чтобы они справедливо компенсировали риск дефолта, чем предсказать обычное событие в жизни, не запутавшись в ее хитросплетениях, и ведь она даже не была бухгалтером. «Бухгалтерская теория вероятностей» и «жизненная теория вероятностей» — как два разных мира.         Неожиданно ли, что Глеб Ольховский исчез, а уже вскоре оказался совсем рядом? Ну, не совсем чтоб из ряда вон. Теория вероятности, она такая штука — в принципе, возможно всё, кроме абсолютно невозможного, да и то «абсолютно невозможное» под вопросом, простая условность. Так что случившееся как гром среди ясного неба не грянуло. Скорее, из сотни вариантов развития событий это вполне себе укладывалось в десятку лидеров — ну, как «топ-10» самых прослушиваемых треков. Что тут скажешь? Матрица вероятностей, штука посложнее, чем кажется. У каждого чиха, у каждой мелочи есть свой персональный рейтинг вероятностей. И этот «топ» люди, как правило, лепят сами — из личного восприятия, взглядов на жизнь, привычек всяких и личных тараканов в голове. Так что, если честно, топ этот жутко субъективен и полагаться на него — себе дороже. Но что есть, то есть…              — Я угощаю, — снова звучит голос мужчины, но теперь он обращён непосредственно к ней. — Глеб Ольховский.        Благо, именно к этому моменту удаётся хоть немного взять себя в руки после постыдной растерянности. Позориться ещё больше нет никакого желания. В конце концов, это именно за ней закрепилась нечто вроде ярлыка: «за словом в карман не лезет».              — Валерия Романова, — отзывается в ответ. — Представление было лишним. Вряд ли здесь найдётся хоть кто-то, кто не знает Вашего имени, Глеб Витальевич.              — То же можно сказать и о Вас, Валерия Александровна.              — Просто Лера, — поправляет его неожиданно для себя девушка, ибо отчего-то это «Валерия Александровна» сегодня слышать особенно тошно.              — Просто Глеб, — звучит, как форменное и совершенно безжалостное парирование.        Хоть как-либо сближаться с Ольховским Лера не планировала в прошлом, в настоящем и будущем подобных мыслей и вовсе не возникало и возникнуть было не должно — прекрасно понимала, кто она и кто он. И хоть девушка была довольно известна, выстроила репутацию, владела собственной фирмой и имела мужа при деньгах, по правде говоря, это ничего не меняло: Лера всегда четко понимала, что этому кругу не принадлежит, так навсегда и останется девушкой из провинции, а все остальное — лишь степень ее полезности для них, не более того.        Однако эти «просто Лера» и «просто Глеб», несмотря на удвоенное «просто», ничем простым уж точно не являлось. Это сближение. Пусть оно и коснулось лишь обращения, но все же.        Устанавливается тишина. Она не некомфортная или что-то в этом роде, скорее, обычная. Ведь рядом два человека, которые друг о друге знают лишь имена и общие сведения — это обычно, нормально и даже ожидаемо. Со стороны можно подумать, что они и вовсе забыли о существовании друг друга. Вот только… не совсем. Где-то на периферии едва уловимо чувствуется напряжение. И если тишина — эдакий полог, своеобразное покрывало, заполненное фоновой джазовой музыкой, то постепенно и незаметно оно натягивается — возможно, если прислушаться, то можно услышать треск, ведь именно этот звук издаёт ткань, когда её натягивают слишком сильно. И этот «треск» лишь набирает силу.        Молчаливая пауза всё затягивается. Ситуация из статуса «просто странное» плавно переходит в «некомфортное и странное». Но, похоже, по какой-то неизвестной причине стремительно усиливающуюся неловкость из них двоих, кажется, испытывает лишь Лера.        Наверное, стоит сказать хоть что-то, чтобы избавиться от этой вязкой, давящей тишины, пропитанной неловкостью. Шестерёнки в голове вращаются с бешеной скоростью. С десяток самых разных вариантов, словесных конструкций мелькает в голове. Они теснятся, толкаются и разлетаются на ошмётки, помеченные как «забракованные». Что-то просто не подходит, что-то подняло бы уровень неловкости до прямо-таки недостижимой высоты, что-то звучит слишком глупо и не похоже на неё — не подходит решительно ничего.        Лера не любила такие зыбкие от неуверенности и непродуманности ситуации. Сейчас же она вне зоны комфорта. Подкормленная этим, до этого запрятанная глубоко внутри, неуверенность вдруг так удобно расположилась на её плечах, распласталась по всей поверхности, не давая ни малейшего шанса себя скинуть. И вот уже юрким тараканом пробегает по изнаночной стороне сознания оборонительная мысль: «Может, не стоит ничего говорить и спрашивать?». А что? В конце концов, они и раньше особо-то не общались. Так что и сейчас им разговаривать необязательно, верно?.. Вот только понимание этого от неловкости не избавляло.              — На самом деле, меня все мучил один вопрос. Я уже не надеялся его задать, но эта неожиданная встреча подарила мне надежду, — вежливая улыбка мужчины приятно смягчает сказанное. — Ты позволишь?              — А? Да… То есть, да. Конечно.         «Ты» режет слух своей непривычностью. Но предьявить нечего. В конце концов, именно Лера та, кто первым попросил о переходе на «ты» своим «просто Лера».        Девушка пытается внутренне собраться перед вопросом. Но…              — У меня есть юрист. Никита Лисин. Не знаю, помнишь ли ты саму ситуацию. Просто он мне как-то рассказывал, что когда ещё не работал на меня, пытался устроиться в твою компанию. Но после собеседования получил решительный отказ. И вроде столько времени прошло, а мне все любопытно, почему, — говорит Ольховский, разрывая своими словами прочную теорию вероятности на никому ненужные клочки. — Парень-то молодой, толковый с амбициями…        Что?..         Лера растеряно моргает и во все глаза смотрит на Ольховского.        Она о нем знает не так уж и много. Лишь общую информацию, которую можно найти в интернете или услышать случайно от других, не более того. Справки специально не наводила, да и зачем бы ей? Но для знакомства и первого разговора глубокого знания собеседника не требуется. Не то, что у Леры были конкретные ожидания, одна имелась та самая пресловутая теория вероятности. И если верить ей, то Ольховский должен был либо спросить, как «её занесло на это мероприятие» или «почему она отказала ему, когда он приглашал её к себе на работу», ещё вариант с поздравлением со свадьбой, хоть та и была около года назад — это «топ-3», по сути, стандартно вежливые темы разговора для малознакомых людей, что пересеклись на мероприятии, а уже минут через пять будут так же разговаривать с кем-то ещё.        Язык сухой и ничего незначащей вежливости Лера знала очень хорошо — на других языках в этих кругах не говорят. За годы работы она усвоила, что, когда тебе помогают, ты говоришь «спасибо» или оказываешь услугу в ответ, хотя можно и совместить. Заученная на зубок формальность, коих бесконечное множество на каждый случай. Так принято. Так принято, что, когда что-то огорчило твоего знакомого, надо обязательно спросить, что у него случилось. Надо учитывать и то, что, спрашивая подобное, можно думать совершенно о другом. Самое странное, что спрашивают не из-за беспокойства за человека и не из-за банального любопытства, а просто потому, что так принято. Простое «что случилось?», а в голове на самом деле список покупок и мысли о том, что надо было встать с правой ноги, а не с левой. Просто формальности… давно отточенные, выдрессированные и такие правильные в своей уместности.        Вопрос Ольховского не вписывается в рамки простой вежливой формальности, которая обычно звучит либо для галочки, либо чтобы проверить почву, либо с целью заполнения тишины звуками. Это личная заинтересованность, по крайней мере, в прозвучавшем вопросе.              — Ты выглядишь удивленной. Я сказал что-то не то? Или это корпоративная тайна? — уголки губ слегка приподнимаются, едва уловимо.              — Нет, просто вы…              — Ты.              — Что?              — Мы перешли на «ты», — прямо как приговор, почти форменное издевательство для той, кто сближения не планировала, но совершенно случайно на него пошла, а это «мы перешли на «ты», как напоминание, как манифест её собственной неаккуратности.        — Точно, простит… — спотыкается об об буквы. — то есть, прости. Рабочая привычка, — поправляет саму себя и оправдывается одновременно, хотя не сказать, что от неё требовались хоть какие-то оправдания. — Просто не ожидала. Думала, ты спросишь, почему не приняла тогда твоё приглашение на работу или поздравишь со свадьбой, — выходит честно и прямолинейно, возможно, даже слишком, но лучше так, чем совсем ничего, ведь внутри все буквально зудит от нехватки времени для подбора более правильных и аккуратных формулировок.              — Зачем мне спрашивать о том, что я и так знаю? — именно в этот момент перед ней ставят бокал вина, а перед ним гранённый рокс с виски со льдом. — Когда я приглашал тебя на работу, то был преступно неосведомлённым. Не знал, что ты поднимаешь свою фирму. Поэтому когда мне стало об этом известно, твой отказ перестал быть загадкой, а стал единственно верным ответом на моё предложение, — поясняет он так, что в ответ даже сказать нечего. — Что до твоей свадьбы… Прости, нет привычки поздравлять с трагедиями.              — С трагедиями?              — А этому есть иное название? — его бровь чуть приподнимается, закрепляя вопрос даже на уровне мимики. — Поздравлять красивую и умную женщину со свадьбой, когда она вышла за такого мужчину, можно рассматривать лишь как оскорбление или радость чужой трагедии.        Эти слова даются Ольховскому очень легко. Несмотря на всю легкость того, как были произнесены, по мощи оказываются сравнимы с девятым валом, не меньше.         Её дыхание сбивается то ли шока, то ли возмущения — губы приоткрываются на вдохе, воздух врывается внутрь, но ни черта не насыщает. Сказать нечего.         Придраться тоже не к чему. Словно Ольховский задумал этого с самого начала. Мягкая улыбка, идеально вежливый тон, филигранность формулировок — как сокрушительное попадание с первого же удара прямо по одной из трещин её искусственной идеальности, за который только и остаётся, что поблагодарить, в качестве. Вот только именно этого делать и не хотелось. Благодарность сейчас равна размашистой подписи в собственном поражении: не только перед Ольховским в этот момент, но и в жизни.        Лера не находит ничего лучше, чем просто сделать глоток вина, заполняя паузу рубиновой жидкостью, что красиво и таинственно сверкала в здешнем полумраке.              — Ты хотел узнать о парне… — напоминает как бы невзначай, но перевод темы все равно неаккуратный, трусливое бегство, которое даже не удаётся прикрыть фиговым листком из словесных кружев.              — Да, — его призрачная улыбка слишком понимающая, слишком всезнающая, настолько, что ее не помешало бы запретить где-то на законодательном уровне, как и его самого. — Он сегодня со мной, — кивок в сторону диванов в противоположный конец зала. — Никита Лисин.        Никита Лисин.        Честно? Его имя не говорило Лере ровным счётом ни о чем. Слишком времени, ещё больше имён, чтобы запомнить одно единственное.        Однако когда Романова посмотрела в указанном направлении и увидела, о ком именно идёт речь, имя пусть и стало казаться более знакомым и хоть сколько-то значимым, но само собеседование вспомнить получилось, как, собственно, сам отказ и его причину.              — Да, помню его, — наконец, заговорила Лера. — Недостаток опыта работы с лихвой компенсировался трудолюбием, талантом, профессиональными качествами и амбициозностью.              — Но ты ему отказала…              — Все верно, — кивок. — На моих собеседованиях всегда присутствует психолог. И пусть недостаток опыта и был компенсирован, но у него были и другие проблемы, гораздо более значимые.              — Не поделишься? — сделал глоток виски.              — Незрелость, юношеская импульсивность, неумение отделять личное от рабочего, — перечислила Лера. — Конечно, личная выгода всегда имеет превосходящий вес. Лицемерно будет отрицать это. Но когда обычная интрижка из той самой незрелости и юношеской импульсивности может стать причиной развала дела и слива конфидециальной информации, это уже другое, — задумчиво прокрутила бокал по стойке, обхватив его двумя пальцами, средним и указательным. — Конечно, ничего из этого пока не произошло. Это не голословное обвинение. Но вероятность была довольно высока. А я в тот период не готова была рисковать своим детищем ради юного дарования. Вот и вся история.        Лера сделала ещё несколько глотков, обнаруживая, что её бокал опустел. Когда успела, остается загадкой. В голове мелькает мысль-напоминание, что, несмотря на желание развеяться, много пить не планировала. Но эта мысль — не более, чем выстрел из ракетницы, слепяще яркий лишь на мгновение, после которых падение в темноту, которую так и не вышло рассеять.              — Я тебя услышал, — лаконично отвечает Ольховский, не комментируя, не выражая личного мнения и не стараясь защитить своего юриста.        Тема себя исчерпала. Но она и не имела шанса затянуться надолго: что ни говори, а Никита Лисин, что так и остался в её памяти безымянным и весьма ненадёжным пареньком, и его попытка устроиться к ней в компанию — не та тема, которую можно было обсуждать часами, смакуя детали, устраивая дебаты по спорным моментам.        Однако именно к финалу Лера с удивлением заметила, что напряжение и неуверенность больше не сковывают её плечи и спину. Стало будто бы как-то проще. Из-за чего возникли подозрения о том, что столь странная и неожиданная тема была выбрана не случайно, а как способ расслабить собеседника, дать уверенную почву под ногами для той, кто с самого начала мероприятия чувствовала себя не в своей тарелке, но стойко это игнорировала.        Лера инстинктивно поднимает свой взгляд прямо на Ольховского, в его глаза, в попытке отыскать подтверждение догадке. Мужчина смотрит в ответ все тем же внимательным и цепким взглядом, от которого ощущение, словно тебя просвечивают рентгеном.        Её догадка верна. Ольховский и не пытается этого скрыть, даже когда четко видит, что до Леры дошёл затаённый смысл их разговора — надо сказать, он не скрывал это с самого начала. Очередной удар прямо по трещинам. Режущая честность, которая в этих кругах в дефиците. Это подкупает.        Музыка на фоне сменяется с джаза на что-то между электронки и альтернативным роком в своей мягкой и затягивающей вариации. В зале появляются первые танцующие пары.              — Потанцуем? — протягивает руку вперёд в приглашающем жесте.         И Лера не должна соглашаться. Отказ — здравое решение и гораздо более уместное, чем то же согласие.         Вот только заготовленные «нет» ты и не срывается с языка. Лера смотрит на протянутую руку так, словно находится под гипнозом.        Червячок азарта и чего-то бунтарского прогрыз себе путь через все те барьеры, что были выстроены внутри, хотя после небольшого и вина их конструкция уже не была столь надежной, как выглядела в самом начале. Вопрос «что если?..» — наверное, он самый опасный. Ведь стоило такому появиться в голове, то он тут же въедался в подкорку так, что не вытравить, разрастаясь самыми разными и такими манящими соблазнами.               — Можешь воспринимать это компенсацией за то, что не поздравил со свадьбой и поднял не совсем уместную для разговора тему, — ещё один точечный выстрел без промаха со стороны Ольховского уже почти даже не удивлял, становясь привычной константной, из-за чего Лере казалось, что к концу вечеру она сама себе будет напоминать решето.              — А это компенсация? — поднимает вопросительно бровь она. — Ты говорил, что у тебя нет привычки поздравлять с трагедиями.              — Нет, не компенсация, — ещё один лёгкий и лаконичный ответ, пропитанный монументальной уверенностью в коллекцию других таких же. — Я просто хочу с тобой потанцевать. Но если тебе легче согласиться, считая это простой компенсацией, то… почему нет?              — Я рада, что не согласилась тогда работать на тебя, — ответ слетает с языка до того, как удаётся его пропустить через жернова разума, ведь и правда, она бы точно не выдержала, работая с ним бок о бок, всех этих реплик, сказанных с невыразимым и непоколебимым спокойствием, на постоянной работе.              — Это взаимно, — уголки его губ снова приподнимаются. — Не люблю клише.        Желание спросить про упомянутые «клише» и что скрывается под сказанным практически жжёт язык. Но Лера не спрашивает, подспудно не желая слышать ответ, который имел все шансы стать внеочередным точечным выстрелом.        Просто вкладывает свою руку в его и позволяет вывести себя в центр зала прямо под прожекторы из пристальных взглядов собравшихся.        Лера невольно сама себе напоминала Кэрролловскую Алису, которая провалилась в какую-то дыру, мир в которой отличался, преображаясь в порождение больного замечтавшегося разума. Сходств до черта много. Лере и правда казалось, что весь мир был испещрен такими вот дырами, в которые нормальные люди если и падали, то лишь по собственной неосторожности, потому что не смотрели под ноги, что несравнимо с Романовой, зашедшей в одну такую специально, почти осознанно.               You keep dreaming and dark scheming Yeah, you do You're a poison and I know that is the truth All my friends think you're vicious And they say you're suspicious You keep dreaming and dark scheming Yeah, you do        I feel like I'm drowning I'm drowning You're holding me down, and Holding me down You're killing me slow So slow, oh, no I feel like I'm drowning I'm drowning               Одна его рука держит в мягком и уверенном капкане ее собственную, другая находится на талии, кончики пальцев невольно касаются обнаженной вырезом поясницы, из-за чего кожа в месте соприкосновения горит, идёт рябью мурашек.        Чуть горьковатый на вдохе мужской одеколон нанёс удар по обонятельным рецепторам девушки. Запах сигарет, точнее, запах табака — крепкий, горчащий дымный, но не так, словно рядом опрокинули пепельницу, он оказался приятным. Был и сандал — аромат тёплого дерева с едва уловимым оттенком мускуса, бархатистый, сухой, сладкий.        Лера так и замерла внутренне, окутанная чужим ароматом, находясь будто бы в коконе, пока тело, направляемое и ведомое продолжило двигаться мягко под музыку.        Слишком близко!               — О тебе целый год не было слышно. Где пропадала? — вопрос звучит и с трудом прорывается к разуму девушки.               — Я и не медийное лицо, чтобы обо мне болтали на каждом углу, — после небольшой заминки отвечает Лера, пока аромат табачного сандала проникает глубже на вдохах, цепляясь за нутро на выдохах. — Была в Италии. Затянувшееся свадебное путешествие.              — Свадьбу сыграли там же? — вопрос то ли для проформы, так как в прессе это освещалось, то ли Ольховский действительно ничего не знал.              — Да. Во Флоренции. Крупного торжества не было. Просто расписались, — зачем-то вдалась в подробности.               — И как впечатления?              — Мне понравилось во Флоренции. Красивый город с интересной историей. Великолепная архитектура, — ответ звучал, будто заученный и многократно повторенный.              — Я спрашивал не об этом.              — Другого ответа у меня нет, — пожала плечами. — Да и мы с тобой не так близки. Разве нет?              — Прости. Позволил себе лишнее.              — Не стоит. Все в порядке.        А разум, хотела того Лера или нет, проводил свои бессмысленные сравнения.        Девушка умела танцевать — пришлось походить на несколько занятий, чтобы в случае чего не ударить в грязь лицом. Однако делала подобное не часто. Например, на том же выпускном не танцевала вовсе. До своей свадьбы было лишь пару мероприятий, где ей пришлось станцевать — в памяти эти моменты закрепились не особо, остались лишь небольшие огрызки воспоминаний, мол: «да, было», «да, танцевала», партнеры, к слову, так и остались безликими и безымянными манекенами. Ещё были танцы с новоявленным мужем, и там уже манекеном была она. У неё не было особого выбора, куда поставить ногу, когда прокрутиться и куда посмотреть во время танца — это решал муж, причём, без слов, хватало пол жеста, короткого взгляда или жёсткого хвата на талии, до синяков. Стиснув зубы, подобное ещё можно было пережить, но остальное… Геннадий пахнет коньяком, скисшим молоком и чем-то до невозможности приторным с остаточным следом дорогого одеколона. Леру тошнило. Она буквально чувствовала, как горло коротило синхронно с пищеводом. Ей не нравились танцы.        Ей не нравились танцы. Этот был исключением. Ольховский пах иначе — рядом с ним не хотелось с задерживать дыхание и терпеть, наоборот, Лера смаковала каждый вдох и задерживала выдох… нет, не осознанно, скорее, на голых инстинктах. Танцевал он тоже иначе. Как и положено, именно мужчина был ведущим, но вести может по разному. Он не говорил, что делать, не принуждал. Ольховский предлагал, оставляя окончательный выбор за Романовой: следовать или нет. Ей хотелось следовать за ним. И это получалось само. Естественно. До едва ощутимой дрожи желанно.              

You're so plastic, and that's tragic

Just for you

I don't know what the hell you gonna do

When your looks start depleting

And your friends all start leaving

You're so plastic, and that's tragic

Just for you

      

I feel like I'm drowning

I'm drowning

You're holding me down, and

Holding me down

You're killing me slow

So slow, oh, no

I feel like I'm drowning

I'm drowning

              Выпитое постепенно и ненавязчиво отдаляло от привычной реальности, обращая все в сон, сказку, а события что происходили казались несерьезными, шуточными… Какие могли быть у подобного последствия? Разве они могли быть?        Разговор продолжился. Больше он не касался личных тем или того же Никиты Лисина, который бы точно был сейчас лишним. Говорили об Италии — и да, Лера не соврала, ей там и правда очень понравилось. И девушка упустила тот момент, когда перестала продумывать формулировки и пытаться подобрать слова.        То ли все из-за воспоминаний об Италии, то ли из-за атмосферы и самого собеседника, а может, это выпитое вино, наконец, стало действовать в полную силу без жалости и поддавков, но язык оказался окончательно развязан. Не сдерживая себя, в подробностях, в том числе эмоциональных, рассказала Ольховскому о том же флорентийском Дуомо, который строился около ста пятидесяти лет под началом шести разных архитекторов, и о галлерее Уффици, построенной в XVI веке по заказу герцога Тосканы Козимо I Медичи, для сооружения которой в своё время пришлось снести несколько старинных зданий. Лера говорила и говорила, не тараторила, но рассказывала вдохновенно, а ответы и встречные вопросы Ольховского распаляли её лишь больше.              — А сады Боболи… их просто не описать! — продолжала Лера. — Элеонора Толедская хотела сделать лучшие в мире сады. Ей это удалось. Даже Версаль был сконструирован по образцу садов Боболи!              — Я не силён в истории искусства, но название знакомое, — проговорил в ответ Ольховский. — Кажется, именно там Достоевский любил гулять со своей женой…        Лера не видела этого, просто не могла. Но у неё горели глаза.        Как-то она пыталась поговорить обо всем со своим коллегой, но то лишь чередовал «ага» и «угу, не слушая и не вникая, а даже если бы было иначе, то «Дуомо» и «Уффици» для него оказались бы просто двумя иностранными словами с непереводимым значением. Новоявленный муж? С ним они вообще мало разговаривали. И не то, чтобы Лера не пыталась, скорее, Орлов просто не видел особого интереса в разговорах — какой вообще смысл говорить с собственностью, которую он купил себе, прямо как те картины, который подчас забирает с выставок с пяток за раз? Сейчас же её рассказ не только слышали, но и слушали. И это словно бы вновь обращало Леру из предмета, чужой собственности в живого и дышащего человека.        И это чувство слишком странное, совершенно незнакомое, гораздо более пьянящее, чем вино.         Лишние мысли и правда вытеснились из головы, стоило ей только включиться в происходящее, нырнуть во все это, погрузиться по макушку, позволяя живительном кислороду на вдохе растаять на собственных губах. Настоящее. Настоящий момент… сочный и яркий — вот, что имело значение. Больше ничего. Больше ничего не было, кроме этого.              — А ты бы хотел где-то побывать? — вопрос вырвался из приоткрытых губ сам собой.              — После твоего вдохновенного рассказа об Италии, не прочь съездить в ту же Флоренцию, — снова эта эфемерная улыбка. — Но, к сожалению, не в ближайшее время. Экономическая обстановка не очень спокойная. Надо держать руку на пульсе.              — Да, я уже слышала о санкциях.              — Мало приятного, на самом деле, но из этого складывается жизнь, не так ли? — приподнимает руку, позволяя Лере сделать пару оборотов вокруг себя, чтобы сразу после вновь ощутить его ладонь на своей талии, а кончики пальцев на пояснице… надо отдать должное, что он не переходил неозвученные границы даже случайно.              

My life's okay

Yeah, just when you're not around me

My life's okay

Just when you're not around me

My life's okay

Just when you're not around me

My life's okay

            

I feel like I'm drowning

I'm drowning

You're holding me down, and

Holding me down

You're killing me slow

So slow, oh, no

I feel like I'm drowning

I'm drowning

              Последние аккорды песни отзвучали. И Лера остановилась, слегка покачнувшись, словно эхо отзвуков музыки затихли именно в ней, возможно, даже оступилась бы, если бы не уверенная хватка рук Ольховского.        Честно? Песня закончилась неожиданно. Нет, на самом деле, все подошло к концу ровно к тому времени, которое и было зафиксировано где-то на звуковой дорожке. Но для Леры это все равно было преступно неожиданно. Как там говорил Фредди Меркьюри? «Шоу должно продолжаться!» — истинно так, по крайней мере, Лера хотела, чтобы было так. Все проблемы, повисшие на ней тяжелым грузом, будто бы испарились, казалось, мир за дверями зала, где проходила вечеринка, попросту не существовал. И даже когда музыка смолкла, прийти в себя не получалось. Эйфория и какой-то неясный внутренний азарт окутывали девушку тонкой вуалью.        В голове все ещё эхом звучали музыка голос неизвестного для неё солиста, походило на какое-то мудрёное магическое заклинание — невольно вспоминались слова старой песни: «I Put A Spell On You». Дыхание все ещё было неровным, сбитым, словно после длительной пробежки. Сердце отчаянно трепыхалось о чугунные ребра, но билось оно словно бы не в груди, а где-то в ушах — этот звук оглушал, напоминая ухающие басы.        Лера упустила тот момент, когда они оказались на улице. Он просто вскользь предложил подышать свежим воздухом, она ухватилась за предложение — слишком просто, получилось само и без каких-либо мудрёных усложнений.        Улица встретила их влажной духотой.        Лера прислонилась спиной к стене, чувствуя кожей ее ребристость, что впаивалась в чуть выступающие лопатки.              — Не против, если я закурю? — доносится до неё голос Ольховского.              — Только если угостите.              — Вы курите? — он выглядел слегка удивлённым, и почему-то стало приятно, что на этом лице появилось ещё что-то, помимо монументального спокойствия и призрачной улыбки.              — Это так удивляет?              — Есть немного, — однако все же достаёт портсигар, с щелчком раскрывает и протягивает его.        Достав сигарету из портсигара, зажала фильтр между зубов. Щелчок зажигалки, второй такой прозвучал со стороны Ольховского уже через пару мгновений. Первая затяжка. Мутная. Как не в себя. Сладковато-терпкий дым, проникающий в легкие, казался почти живым существом.         Воздух густой, как кисель — каждый раз все труднее заталкивать его в лёгкие. И в этой духоте все замедляется. Мысли путаются, движения становятся ленивыми, а время тянется, тлеет, как сигарета, зажатая меж пальцев, с той лишь разницей, что у пресловутой сигареты тлеть получалось быстрее. До дождя еще целая вечность, а Лера застряла в этом пекле, плавясь, казалось, даже органы внутри неё слипались. Все мысли будто бы заняты ожиданием дождя — или не все? Лера точно представляла, как крупные капли барабанят по асфальту, как воздух наполняется свежестью, как дышать становится легко и свободно. «Легко» и «свободно» ей нравятся определенно больше, чем ощущение самой себя подвявшим овощем на гриле во всей этой атмосфере предгрозового томления, казалось, каждая гребаная клетка её тела просит пощады.              — А тебе нравятся курящие или не курящие женщины? — задавая вопрос, Лера даже не смотрит на Ольховского, её взгляд направлен вверх и в свете уличного фонаря он кажется насмешливо мечтательным.        «А тебе нравятся курящие или не курящие женщины?» — серьезно? Леры это не касалось. Её не должно это интересовать. Спрашивать подобное совершенно некорректно. Будь в голове яснее, а она трезвее, то такой вопрос точно бы не задала.        Но вопрос слетает до того, как его можно было затормозить, удержать за стройным рядом зубов, прижав язык к нёбу. Ей любопытно? Возможно. Признаться честно, Лера не особо была уверена, что ответ так уж важен. Если бы Ольховский не ответил, она бы даже не расстроилась и просто пожала бы плечами, делая новую затяжку.        Но несмотря на неважность ответа, духота становится гуще, концентрированнее. Глотку и лёгкие обжигает на следующем вдохе.              — Это какой-то особый критерий? — спрашивает Ольховский. — Никогда не придавал этому значение. В каждой свой шарм.        Особый? Вряд ли. Лера толком не понимала, зачем вообще об этом спросила. Да, теперь она знала, что ему по большому счёту плевать, курит девушка или нет. Не сказать, что эта информация важна. Она же не планировала ему понравиться, верно?.. — ещё один опасный вопрос, благо, звучит он лишь в мыслях. Зато другой…        — В каждой… — протягивает с налётом задумчивости, запрокидывая голову и выдыхая сизый дым вверх, прямо в небо. — А их было много?              — А это так важно? — вопросом на вопрос, очередное парирование.              — Не знаю, — и это честный ответ.        Лера, действительно, не знает.        Она вообще с неожиданностью себя обнаруживает, что не знает слишком много вещей. К примеру… Почему сейчас разговаривает с Ольховским? Зачем с ним танцевала? Почему столько выпила? Почему задаёт ему все эти вопросы, если ответы не так уж и важны? Она даже не знает, который сейчас час, окончательно запутавшись во времени, потерявшись в нем, распадаясь на микрочастицы ощущений.              — Мне нужно уходить, — решение настолько внезапное, что Лера им даже умудряется ошарашить саму себя.              — Ты за рулём?              — Да, машина на парковке.              — Ты выпила. Лучше не стоит, — говорит Ольховский. — Я с водителем. Могу подвезти. Потом попрошу перегнать машину, куда нужно.        Камешек в ботинке.        Да, именно с этим ощущением, Лера стояла с сигаретой в руках, прислонившись спиной к стене. Словно бы треклятый камешек закатился под пятку, застряв так, что не вытащить. Или не камушек? Как будто внутри Романовой, что сделала очередную затяжку, в ней самой, что-то появилось… и это «что-то» раздражало. Не сильно. Но доставляло дискомфорт где-то на периферии. Хотелось избавиться от этого. Убрать дискомфорт — понятный инстинкт. Проблема состояла не в этом, а в том, что если камушек можно было убрать из ботинка, то от того, что испытывала сейчас девушка, не избавиться.        Не привыкла. Лера просто не привыкла получать помощь без требования чего-то взамен. Всегда справлялась со всем сама. С детства научилась не полагаться на других, со всеми трудностями и проблемами справляться своими силами и только. И если не справляется сама, значит… девушка была слаба. Зловоние слабости и бессилия было недопустимо. И Лера не терпела слабость, особенно свою собственную. Она затягивала, уничтожала.        Для неё контроль являлся буквально всем, но именно собственный, а не чей-то еще. На все у неё был продуманный порядок действий, эдакая инструкция жизни. Казалось, к любым неожиданностям она была готова. Что ни попроси — сделает, о чем ни поинтересуйся — все в порядке. И даже наступив в темной комнате на хвост коту, говорил: «Ой, прости!», а вовсе не то, что делали остальные якобы правильные и идеальные люди. Это стремление быть лучшей и идеальной стало тем самым, что помогало твердо стоять обеими ногами на земле. Оно, казалось бы, давно проникло под кожу, вплетаясь в сложную цепочку ДНК такой правильной Леры Романовой. Когда происходящее было под контролем, ей даже дышалось легче, точнее, удалось убедить себя в этом, ведь подконтрольное состояние наиболее привычное. Все становилось сразу просто, понятно и хорошо — своего рода гарант безопасности. И если его не хватало, если жизнь снова поглощал хаос случайных и совершенно незапланированных событий — ошибки нарушали точность и выверенность линий всего того ей привычного, тех самых линий, которые испещряли жизнь Леры в сложном, но таком понятном геометрическом рисунке, из-за чего возникала отчаянная потребность в контроле, в желании все упорядочить, пока волнение и тревожность скребли внутри желая вонзить свои заостренные когти в плоть, пуская кровь, вспарывая. И чем дольше отсутствовал контроль, тем больше все усиливалось — порезы растерянности и внутреннего страха собственной беспомощности становились глубже.        И казалось бы именно ради потери контроля и вырвалась на вечеринку, пока муж отсутствовал, однако на поверку от контроля отказаться было не то, что труднее, скорее уж, страшнее.        Вот только…        Выбора-то у неё как раз-таки не было. Садиться за руль после выпитого — не лучшая идея. Вызывать водителя или такси? Тогда у мужа появиться возможность узнать, где конкретно она было — нет, он и так мог узнать, просто в случае с тем же водителем ему даже напрягаться не придётся, Орлову просто обо всем доложат. Плечи слегка передергивает — то ли от холода стены, то ли в попытке избавиться от дурацких путанных мыслей.              — Зачем это тебе? — вопрос напрямик. — Очередная компенсация?              — Если тебе так удобнее, — ответ слишком туманный, слишком неоднозначный, оставляющий ту самую свободу выбора, которую Лера не хотела. — Так… Подвезти?              

***

                    Реклама алкоголя горазда на разного рода обещания. Но вот уже в который раз Лера убеждалась, что та безбожно врала, легко обводя вокруг пальца тех наивных ребят, кто «повелся» и продолжал «вестись» каждый раз в хлипкой, но при этом неубиваемой надежде на «чудо». А ведь она пробовала спиртные напитки, причём, самые разные, пусть обычно и в ограниченных количествах. И нельзя было сказать, что те на неё не влияли. Конечно, какое-то влияние было. Но обещанной свободы от власти разума в пользу бессознательного Лера так и не получила в своих отчаянных и неустанных попытках ее обрести. Лёгкость, безумие, эйфория… все это, конечно, было. Вот только без налёта искусственности не обойтись — даже под чем-то, Лера это понимала всегда. Ликовал организм, ещё тело. Но не разум. Разум цинично и раздражающе громко потешался над попытками выйти из-под его власти. Каждый. Чёртов. Раз.        Но сегодня все было чуть лучше, чем обычно. Возможно, потому что Лера вышла за стандартное самоограничение «не больше двух бокалов». А может, все из-за Ольховского, атмосферы и этой вездесущей духоты… или сыграло отсутствие мужа. Свободы от власти разума в пользу бессознательного Лера так и не получила, но какой-то эффект все же был: разум работал с перебоями, выдавая через раз ошибку, как в программировании, когда кто-то напортачил с исходными кодами, нарезал действительность на фрагменты, разбавляя все подчас лишённым всякой логики барбитуратным рядом.        С Ольховским больше и словом не обменялись. Но сейчас это молчание, царившее между ними, даже не напрягало, наоборот, так даже лучше.        Лера сидела на заднем сидении, откинувшись на него и запрокинув голову и плавилась от уличного жара — как назло, здешний кондиционер будто бы не справлялся. Открытые окна, впускающие вихри сквозняка, что приятно ерошат волосы на макушке — там за ними мелькает шумная и живая Москва на перемотке, но Лера её не видит из своего положения, лишь потолок салона, что расчерчивается городскими огнями и тенями, а ещё видит футбольный мяч на шнурке, прямо под зеркалом заднего вида… тот задорно качается почти в такт негромкой музыки. У Леры никогда не было ничего такого в машине. Она попыталась представить, как смотрелась бы там та же пахучая ёлочка, но потерпела поражение — вся эта мишура никак с ней не сочеталась. С ней вообще ничего не сочеталось. Она сама по себе… не сочетаемая.        Снаружи сверкнула молния, прогремел гром, а сразу после ночной небо, наконец, разразилось ливнем, что обещал привести за собой долгожданную прохладу.        Лера повернула голову в сторону окна.        За окном лило так, словно какой-нибудь там небесный сантехник весь день возился с кранами и под конец так заебался, что просто скрутил вентили — после такого только и ждать, что Всемирного Потопа.              — Остановите, пожалуйста, — собственный голос звучит отчего-то хрипловато, ломано, почти незнакомо, словно говорит какая-нибудь «не-Лера».              — Что-то случилось? — в голосе Ольховского почему-то беспокойство, хотя, как на взгляд Леры, причин для него нет никаких.              — Нет… нет, ничего. Просто остановите, — как-то по-нервному торопливо.        Больше Ольховский ничего не спрашивает. Просто даёт знак водителю и тот подчиняется беспрекословно, сворачивая чуть в сторону, включая аварийку и действительно останавливая машину — асфальт зашипел под колесами, как будто тоже вздохнул с облегчением.        Её подвозили и вот на середине пути пришлось съезжать на обочину, вставать на аварийку… слишком много сложностей. Лера не любила доставлять проблемы. Но прямо сейчас мысль о том, что стала причиной каких-то там сложностей, даже не промелькнула в её голове.         Все её существо стремилось к дождю. И Лера, не раздумывая, распахнула дверцу и ринулась навстречу долгожданной прохладе. Она вырвалась из душного плена автомобиля, словно птица из клетки.         Тишина рвётся на лоскуты под напором безжалостной барабанной дроби дождевых капель. И этот пронзительный, оглушающий перебой… этот звук проникает внутрь, прямо под кожу, как самый настоящий наркотик, заполняя собой без остатка, учащая пульс, разгоняя кровь и затуманивая разум — начинается со ста двадцати ударов в минуту, синхронно с пульсом, а дальше лишь на учащение.        Она запрокидывает голову. Капли, крупные и долгожданные, обрушиваются на её лицо, и в этом прикосновении она чувствует не просто прохладу, а облегчение. В сердце копилась усталость, не только от жары, но и от невысказанных слов, от тягостных дум — дождь смывал их, уносил прочь, растворял в ночной тьме. Лера же кружилась, как безумная, вскидывая руки к небу, будто пытаясь поймать все капли разом. Это был не просто дождь, это был танец! Безудержный, мокрый, совершенно восхитительный танец! Мокрые волосы прилипли к раскрасневшимся щекам, платье мгновенно промокло насквозь, но это не испугало. Наоборот… от этого перехватывало дыхание, приятно щекотало где-то под рёбрами, а сердце билось так отчаянно с надрывом, так сильно, так быстро. Она смеялась, как ребёнок, радуясь самому обычному дождю, гораздо больше, чем тому же изысканному вину в баре. По щекам текли не только капли дождя – тихие, незаметные слезы облегчения смешивались с небесной влагой. В этот момент Лера чувствовала себя уязвимой и сильной одновременно. Она стояла под дождем, обнаженная перед стихией, но в этой обнаженности обретала истинную себя, ту, что спрятана глубоко внутри, ту, что так долго ждала освобождения. Этот дождь был её исповедью, её прощением, её надеждой.        Лера и не заметила, как Ольховский тоже вышел из машины, но, в отличие от неё, он держал над собой дождь.        Обнаруживает его лишь тогда, когда оступившись, буквально влетает в него, впечатывается всем телом. От рывка мир вокруг качается сильнее, ощутимее, чем от кивка: почти шестибалльное землятресение. Свободное падение кончается в крепком капкане рук под надёжной защитой широкого чёрного зонта.        Все происходит безотчётно, как и многое другое в этот вечер… или уже ночь? Есть ли разница? В этой Кэролловской чёрной дыре одни сплошные непонятки, когда дело касалось времени, хотя, может, оно и к лучшему — утра пока не хотелось.        Зависимость. Прямо сейчас, переведенная на физический уровень, она ощущается особенно остро. Руки, что удерживают её — единственные точки опоры. Без них — падение.         Или… это игра воспалённого разума, что натужно, надуманно, с остервенелым отчаянием ищет в обычном необычное, а когда не находит, додумывает?..        Действительность вокруг Леры мутная и бартбитуратная, наполненная ароматом табачного сандала и озоном. Но Ольховский в этой действительности почему-то особенно чёткий с выкрученной на максимум резкостью. То, как билась вена под кожей на шее, как дёрнулся кадык… это заняло считанные секунды, но секунды для Леры прямо сейчас, как микровечности, по одной на каждый отдельный фрагмент — слишком медленно, слишком детально — собственный взгляд предательски фиксируется синхронно с разумом.         Концентрация Леры сегодня вообще слишком ломанная, почти покалеченная, а ещё у этой самой концентрации будто бы появилась собственные личность и разум. Не девушка выбирала, на чем зафиксироваться, а её концентрация. Были мысли о муже, о запретах, о чётких правилах. Лера знала, что нельзя, что неправильно. Все это уже давно въелось подкорку, став её частью. Подобная чехарда в голове утомляла, сводила с ума ещё жёстче, чем треклятая недавняя духота, от которой плавилось нутро.        Ольховский смотрит на неё. Прямо в глаза. Смотрит так, будто между ними нет тех ничтожных сантиметров расстояния. В его глазах многое: лёгкая растерянность, почти удивление, интерес, вожделение… это все уже было и в других глазах, пусть и не в такой комбинации… но есть и ещё кое-что. Что же? Обещание. Не конкретное, не ограниченное словами, а то самое… истинно мужское, когда в голове против воли и всякой логики возникает мысль о том, как… это будет, каково это… ощутить его руки на собственных бёдрах.               И под этим взглядом Лера пытается дышать — как это делать, она едва помнила. Гулко сглатывает — в глотке почему-то пересохло, из-за чего та ощущалась, как наждачка. Её конкретно ведёт.        Все меняется за короткие мгновения — только в этот раз очередными фрагментами бесконечности они так и не стали — все происходит, действительно, быстро… слишком быстро для такой замедленной сейчас Леры. Хватило бы просчитать «раз-два», чтобы положение изменилось. Ведь именно на счете «два» Ольховский подаётся вперёд, оказывается совсем близко, практически вплотную — воздух между ними сжимается до давящих микрочастиц.        Всего слишком. Это «слишком» будто сжигает мосты, позволяя бурному течению нести Леру за буйки, пока на дне глаз бликуют сомнения, страхи, почти животная паника ещё одной Леры, совершенно другой, той Леры, которая не танцует под дождем и не пьёт больше двух бокалов вина.        Его взгляд — безмолвный вопрос. Почти по-джентельменски.        Лере все ещё страшно, сомнений ворох, точно знала, что потом об произошедшем пожалеет. Но прямо сейчас все это вспыхивало и гасло одиночным предупредительными огоньками, которые будто бы пролезали по касательной, почти не задев.        Её взгляд — молчаливое разрешение. Отчаянная решимость обречённого.        Столкновение губ. На поцелуй это мало походило. «Столкновение» ближе к сути, то самое, когда мгновенный разгон по встречке, лоб в лоб и обе машины вдребезги, с той лишь разницей, что тут не «лоб в лоб», а губы в губы, но все так же вдребезги. И если Лера и теряется, то только в самую первую секунду, когда собственные губы ещё дрожат, будто бы с непривычки, а потом как-то не до того. Лишь обнаженные и раскалённые до предела… жажда обреченность, отчаяние… только это и ничего больше. Никакой нежности и осторожности, «столкновение» этого не предусматривает.