Останусь

Санеми щелкает кнопкой пульта — вместо черного экрана телевизора получает звон от упавших на пол батареек и пластмассовую крышечку, и это несмотря на синюю изоленту, которой Шиназугава вчера пытался все это починить. Он почти матерится вслух, но видит спящего Томиоку и кое-как проглатывает раздраженное «пиздец». Идет какая-то муть — то ли новое кулинарное шоу, то ли телевикторина, и Санеми в душе не ебет, как можно связать эти два формата. Милая женщина в белом платке улыбается, неумело шинкует овощи и задает гостю вопросы такие очевидные, что отвечает даже Шиназугава. Кто убил Цезаря, например. Санеми морщится и думает, что с такой темой было бы куда ироничнее готовить не рагу из кролика, а салат. Гию тихо сопит, поджав под себя ноги в забавных носках с маленькими розовыми цветочками, — Шинобу, видимо, постаралась — пускает слюни на любимую подушку Санеми и ежится, не просыпаясь, потому что на улице февраль, а форточка широко открыта, и дышит вечерней метелью на бледные острые лодыжки Томиоки. Закрывать окно Шиназугаве лень. Вместо этого он встает и небрежно накидывает потрепанный временем и молью плед на плечи Гию и аккуратно его поправляет, чтобы прикрывало пятки. Лицо у Томиоки ровное и непроницаемое — странная, неживая как будто маска, которая никогда его не покидает, липнет к коже намертво, и скудная мимика, проступающая, когда Гию раздражается или злится, не смягчает эти черты. Не то, чтобы Санеми не нравилось. Жизни в его собственном лице, увитом грубыми белыми шрамами, словно реками на географических картах, с лихвой хватит на них двоих. Томиока, вообще-то, не планирует никогда оставаться на ночь — не планирует и не берет с собой сменной одежды, когда приходит к Санеми. Молча разувается в крохотной прихожей, стараясь не задеть хлипкую вешалку с одеждой, тихой тенью проходит вглубь квартирки. Гию вечно игнорирует пару тапочек для гостей и просьбу Шиназугавы не входить в его комнату без стука. Он всегда оставляет на кухонном столе пакет с любимыми конфетами Геньи, — противными и приторно-сладкими, с мармеладом внутри — на ворчание Санеми по этому поводу реагирует молчанием. Гию странный — его логика Шиназугаве неподвластна. Он ведет себя в этом маленьком, скромном пространстве квартиры, словно случайный путник, но неизменно остается, даже не придумывая оправданий. Сегодня он мог бы сказать что-то вроде «Санеми, на улице ужасно холодно и я вряд ли доберусь до дома живым, поэтому переночую у тебя, если ты не против», но чертов Томиока просто засыпает на чертовом потрепанном диване с противно скрипящими пружинами — засыпает под бормотание телевизора и видит, наверное, десятый сон. Для счастливого человека Санеми вздыхает слишком тяжело, поднимается, идет на кухню, шаркая по полу тапочками. Тоже хочется спать, веки чувствуются так, будто из свинца отлиты, но если Томиока проснется и не найдет в гостиной Санеми, то наверняка растеряется и смутится. Генья торчит в своей комнате и, видимо, выходить не собирается, судя по плотно закрытой двери в спальню. Вечно он так — боится шуметь, когда Гию дома, стесняется случайно разбудить его, говорит, что ему, наверное, нормального сна очень не хватает. Как и всем нам, балбес, рычит на такие оправдания Санеми. Иногда ему кажется, что Генья больше любит Томиоку, чем его. Чайник почти закипает, и Санеми почти заливает кипяток в маленький низенький заварник, расписанный в китайском стиле, — подарок Ренгоку на какой-то праздник, скорее всего, на Новый год — когда в дверной проем высовывается Гию. Заспанный, помятый и немного недовольный. Санеми кривит губы, чтобы не начать лыбиться во все тридцать два. — Дрыхнешь как убитый, — Ворчит он, наливая воды в два раза больше, чем нужно на него одного, — Тебе нормально вообще? — Ну, — Томиока мнется, переступает с ноги на ногу, но в кухню все-таки входит и садится на тот стул, на котором недавно сидел Санеми, — Не очень. И добавляет, подумав: — Я тебе подушку заслюнявил. Я видел, думает Шиназугава, не поворачиваясь к Томиоке лицом, и ждет, пока заварится чай. — Я останусь, — Вдруг говорит Гию тихо, боясь непонятно чего — то ли разозлить Санеми, то ли передумать. Оставайся, соглашается Шиназугава про себя, оставайся навсегда, оставайся там, где хочешь, забирай все одеяла, диван и любимую подушку — только бы рядом. Но вслух язвит только: — Охренеть, у тебя че, своего дома нет? Томиока ничего не отвечает.