Я хочу тебя в лесу

***

       Рейнбоу сидела и смотрела в окно, где луна жёлтой точкой освещала грязные и не очень дела. Жар прошёл, Рарити, которая следила за ней, благополучно уснула, посапывая рядом. Она лежала на одеяле на полу, заставив Рейнбоу лежать в кровати. — Тебе нужнее… — тихо просипела девушка, глядя на спавшую подругу. — Зачем же ты…        Эпплджек заснула на диване, практически за дверью. Изначально Рарити отослала её, говоря, что справится сама, и Эпплджек сдалась, но в тайне осталась неподалёку, чтобы если что прибежать на помощь. Кому бы эта помощь не понадобилась. — Луна, такая большая луна… — Рейнбоу не помнила, сколько пролежала в кровати. От рождения крепкая, лишь в подростковом возрасте у неё было несколько затяжных болезней, но потом этот горький период прошёл. Её закалили разные события: ночёвки на улице, под дождём, плохая еда и постоянные драки. Как хорошо, что этот период жизни позади.        Рарити что-то забормотала, сердясь. Рейнбоу сползла с кровати и приблизилась к ней. — Ты… ты… Стой! Иди… ненавидишь! Почему ты меня ненавидишь! — Кто тебя ненавидит? — еле слышно, удивлённо спросила Рейнбоу. — Рррррр… — Хм…        Стук в окно прервал копошение извилин в мозгах Рейнбоу. Она была не глупым человеком, нет, но некоторые вещи невозможно сложить вместе, если даже не подозревать о них: а Рейнбоу совершенно не подозревала, что Рарити может думать, что Рейнбоу её ненавидит.        Стук повторился настойчивее. — Что там такое? — Привет, ты меня не забыла? — Огромный пурпурно-оранжевый глаз уставился в окно. Нет, даже не так, он заполнил его полностью. — Выйди сюда.        Казалось бы, кто адекватный пойдёт и сделает то, что попросил (вежливо) огромный глаз. Но Рейнбоу все дальше была от понятия адекватность. — Я не заставляю тебя, я прошу. — Голос настойчиво звучал в голове, хотя по логике он должен был сотрясать весь дом.        Рейнбоу задумчиво прислонилась лбом к стеклу, пытаясь смотреть хотя бы в предполагаемую середину чёрного, узкого зрачка. — Не очень мне хочется, понимаешь? — она прижалась щекой и закрыла глаза. — Сейчас так темно, я так боюсь темноты.        Существо сделало укоризненно-язвительную рожу, потому что было светло, даже светлее чем днем. — Выйди, надо поговорить. — А если я не хочу?        Устало проведя рукой по взмокшему лбу, девушка с трудом вздохнула, стараясь забыть тот кошмар. — Я даже не знаю, что ты такое. — Йени, маленькая ты сучка. Быстро вышла.        Тело прошила боль, пальцы скрючились в секундной острой судороге. Как будто дали под дых, но приэтом как-то ласково, намекая: не сделаешь по-хорошему, будешь делать по-плохому. — Х-х-х-о… — Рейнбоу попыталась выдавить остальные звуки, но издала только хрип. — Ладно. — Глаз незаметно превратился в девушку, но не в Рейнбоу, как в прошлый раз.        Высокая, с зелёными, цвета насыщенного мха волосами, ярко оранжевыми глазами, она стояла, смотря сквозь стекло на задыхающаюся Дэш. Провела когтем по стеклу, и приступ прошёл. — Вылезай.        Рейнбоу уже не сопротивлялась. Дрожащей рукой взялась за защелку окна, открыла и также аккуратно полезла в него. Но поскользнулась и почти упала, но Йени подхватила её. — Тише ты. — властный, агрессивно-нежный голос заполнил уши, а поразительно красивые и страшные глаза оказались слишком близко. — Идём.        Она взяла под руку Рейнбоу, глядевшую на лесную владычицу исподлобья, и повела куда-то.        Луна мягко постепенно заволакивалась облаками, а две девушки все шли. Рейнбоу, которая была на голову ниже Йени, постепенно переставала видеть происходящее вокруг, так что божеству даже пришлось один раз оторвать ветку, грозящую врезаться в лоб Дэш.        И вот они пришли к поляне. Два дерева изменились, превратившись в стулья. Йени, улыбаясь, села на один, рукой приглашая Рейнбоу последовать её примеру. С опаской, но девушка решила последовать «совету». — Ты не такая, как в прошлый раз, — подала голос Рейнбоу. — И какая же я? — Божество протянуло руку и положила её на колено ошарашенной собеседнице. Сильно сдавив его, она пошла вниз к земле, как-то странно прощупывая ногу.        От этих прикосновений Рейнбоу стало не по себе. Наверное так и чувствует себя скотина перед бойней, подумала она. — Ты была… добрее?.. — осторожно предположила девушка. — А сейчас я разве должна быть такой? Что ты сделала, чтобы я была с тобой… доброй? — Йени продвигалась к Рейнбоу все ближе, сокращая и так маленькое расстояние между ними. Деревце послушно изгибалось, исполняя волю госпожи. На последних словах владычица уже поставила ногу между зажатых (в ужасе, полагаю) конечностей Рей и положила руки на лицо, ведя со лба вниз, чрезвычайно грубо трогая все мышцы, зажимая вены, балдея от жизни, кипевшем в этом существе. Не являясь ни мышью, ни каким-то лосем, живая плоть и кровь с разумом, таким манящим, таким вкусным, таким пошловато-грязным.        Дойдя до ключиц, лёгким движением провела по ним, как будто это она, Йени, была творцом Рейнбоу, а не сама Рейнбоу и её мать. — Ты прелесть. А теперь поспи. — улыбаясь, Божество запело, сильно растягивая гласные, голосом, похожим на церковное песнопение. И вопреки своему предчувствию, несмотря на яростное сопротивление, Рейнбоу уснула.

***

      Её история стара как мир. Грязный, ужасающий, пошлый в самом плохом смысле мир. Она обожала свою мать, такую тихую, добрую, никогда не сквернословящую. Её любимую маму, которая ласковой покалеченной рукой гладила маленькую Рейнбоу по голове.       Знаешь, почему тебя так зовут? Когда я родила тебя, после долгих часов мук, мне было так больно, что я забывала дышать; но как только посмотрела в окно — увидела тебя, Рейнбоу. Там была радуга. Ты как она, приходишь после сложных времен. И ты не мое бремя. Ты моя радость.        Счастливое, покрытое солнцем воспоминание подернулась, рябя, превращаясь в нечто уродливое.        Как и большая часть её жизни.        Огромный ублюдок, увалень, приобретая чудовищные формы, предстал перед ней, склоняясь, пыхча, принося боль, стыд и унижение. Но она терпела. А мама не знала. Пока он не убил маму, она не знала. Рейнбоу не плакала при ней, лишь после эпизодов боли убегала в туалет, зажимая рот, беззвучно выпуская слезы. Выпуская злость. Выпуская гниль и грязь. Но она застревала в девочке, засоряя её душу отвратительным гноем. Но она терпела. Она любила свою маму. Он стал бить дочку, оставляя на ней полосы. Полосы своего превосходства, состоящие из довольной усмешки, ничтожества, отвращения, гадливой радости и гнева. Гнева малютки, покрытой полосами. Но она терпела. Боль внутри и боль снаружи. Он пил, вымывая остатки чести, достоинства и человеческого. И как-то незаметно настал момент, когда весь осадок хорошего ушёл из него. Причина была до болезненного глупа и проста: он увидел, как его жена ласкала ребёнка, гладя уже подросшую девочку по голове. Двенадцать-тринадцать лет, сколько ей было? И он заревновал. Не жену к ребёнку. А наоборот. Это его добыча, она его. Как она смеет забирать эту шлюху у него.        Тяжёлый кухонный нож вошёл в основание шеи. Рейнбоу, секунду назад игравшая с руками матери, с головой покрылась её кровью, струями стекающей с неё. Кап-кап. Это её мама уходит. Её смысл. Её все. Её жизнь. Даже хуже. Что-то хуже её смерти уходит от неё.        Она взревела как зверь. Никогда в жизни больше она не вспомнит этот дикий рык, животный вопль, полный не ужаса, не отчаяния, а конца. Так звучала бы смерть. Так звучит яростная месть. Она убила его голыми руками, выцарапывая глаза, кусая зубами, ломая свои и чужие кости. А под конец она схватила нож и отрубила его поганую, мерзкую руку, убившую её жизнь.

***

— Ты чудо, просто чудо, — мурлыкала Йени, наблюдая спектакль, сотрясающей душу её фаворитки. — Какое милое существо.        Глаза Рейнбоу, смотрящие куда-то далеко, вглубь себя, наполнились слезами. Жалобный открытый рот, из которого текли слюни.        Зеленоволосая с жадным причмокиванием выпила слезы с одного глаза, довольно икнула, будто это был сладкий напиток и сказала: — Класс. А теперь пора перейти к десерту.        Рейнбоу уже подходила к финальной части наказания владычицы. Еле заметные движения мыщц указывало на это. — Вот тебе, дорогуша, — жадно улыбаясь, Йени вложила в ладонь Рейнбоу острый огромный нож.        Ладонь сильно сжала нож, а глаза Рейнбоу стали воплощением злобы. С тихим рыком девушка рубящим движением ударила себя чуть выше локтя. Кровь струями побежала от хозяйки. Ещё. Удар. Ещё и ещё удар. Тело все чувствовало, но душа не понимала. Думала, что так и надо. Ведь месть не бывает без боли, да?        Наконец с влажным чавком кусок плоти упал на заботливо подставленный лист.        Кровь хлестала из разверзнутой раны. — Не, так не пойдёт, мне не надо, чтобы ты подохла. — Йени перевязала обрубок верёвкой. — А вот теперь ты можешь идти домой.

***

       Йени была довольна. Она устроила себе ужин при свечах из светлячков, столом стал молодой дубок, прекрасная ясеневая скамейка. Но главной фишкой было блюдо, от которого у неё шли мурашки по коже, возбужающее, вкусное блюдо. Положив его к себе на тарелку, она с наслаждением стала поглощать его. Слой за слоем. Мышца за мышцей. Кожа за кожей. Сладкое, с привкусом горя, мерзости и боли. Какой-то невменяемой, восхитительной боли. Она с удовольствием облизала каждый палец, тонкий и изящный. Закинула в свою морду и с хрустом пережевала. Под конец трапезы она уже забыла про игру в аристократа. Громко чавкая, вся в крови, она с упоением поглощала руку Рейнбоу.        А сама Рейнбоу, без руки, как во сне шла по направлению к дому. В горячечном припадке девушка сбросила веревку. И кровь стала литься. И Рейнбоу шла домой, оставляя за собой кровавую дорогу.       Дорогу её судьбы, её жизни, её мести. Оставляя себя везде, она теряла себя. Не только физически, но и внутри. Что-то внутри неё треснуло, пожалуй, даже навсегда. Маленькими осколками, похожими на пыль, её душа спешила, потакая этому разложению, стремительно желая приблизиться к своему концу. Найти его — и спрыгнуть куда-то в бездну. Уж там явно лучше, чем в этом отвратительным мире. Но это лишь романтика. Настоящая часть Рейнбоу, живое чувствующее тело с жарким сердцем, потеряла сознание у порога дома.