Через века

Нет повести печальнее на свете, Чем повесть о Ромео и Джульетте? Пусть повесть наша не в сонетах, И чувства мы не заключим в куплетах, Но вам поведаем рассказ, Об их любви и без прекрас. Кто больше слез тогда пролил, Кто и кого сильней любил. Что сотворил портрет один, С ума ли свел или влюбил...

Кот

Ежегодная художественная выставка Челси, в Нью-Йорке, в этом году обещала быть поистине грандиозной. Здесь выставлялись не только ценные картины современных искусств, картины эпохи ренессанса, модерн, но также имелся отдельный зал с фотовыставкой. Я тоже отсылал свои работы сюда, и их должны были выставить в этом зале. Я профессионально занимаюсь фотографией. Об этой выставке я вспомнил только утром, когда Майкл, - мой менеджер, секретарь, личный помощник и водитель в одном лице, - залетел ко мне утром после того, как названивал на телефон практически час, через каждые десять минут, чтобы проверить, встал я или нет. Он-то отлично знал, что я очень тяжело поднимаюсь по утрам, несмотря на активный образ жизни. Я постоянно разъезжаю по разным фотовыставкам и галереям художественных искусств, посещаю различные мероприятия, организованные этими галереями, и благотворительные вечера. Да и сам немало денег вкладываю в продвижение всей этой канители, потому что еще в детстве меня угораздило сильно увлечься фотографией и реставрацией различных картин. И надо сказать, последнее приносило мне немалые деньги, потому что я отлично знаю свое дело. Нет ничего прекраснее того чувства, когда ты проводишь кончиками пальцев по тусклой золотой раме, обрамляющей древнее полотно XVII или XVIII века, уже предвкушая, как вскоре оно вновь засияет красками и оживет. - Немедленно умывайся и одевайся, у тебя осталось только полчаса до начала выставки, и ты должен быть там! – разъяренный Майкл влетел в мою квартиру. У него были от нее свои ключи, потому что рассеянный я часто посылал его сюда, чтобы забрать то, что я умудрился забыть в очередной раз, будь то какие-то ценные бумаги, набор моих кисточек или же ключи от машины. Да, я такой, я могу. Я почти под утро вернулся сегодня домой после благотворительного вечера, посвященного выставке новой коллекции картин, требующих срочной реставрации. Их привезли из Ирландии в ужасном состоянии. Поэтому я до сих пор бессовестно дрых. - А сколько сейчас времени? - Уже без двадцати семь! А выставка начинается в половину восьмого! Ты же знаешь, что в городе ужасные пробки! Не иначе, как на вертолете, нам вовремя не успеть! Между прочим, в Челси сегодня твои работы выставляются, а не мои! – бушевал Майкл. – И у тебя осталось совсем немного времени, чтобы одеться. Учти, в этом году вход официальный. - Но ведь ты уже приготовил мне костюм, правда? – я невинно захлопал глазками, отлично зная, что у моего расторопного менеджера уже все схвачено. Вплоть до горячего кофе, который требовался мне, как воздух, чтобы наконец-то заставить мой ленивый мозг работать своими немногочисленными извилинами. Шучу, я не тупой, конечно. На талант хватает. В итоге на открытие выставки мы опоздали на полчаса. Я заплатил за вход. Как обычно, оказавшись в шумной многоголосой толпе, оживленно обсуждающей сегодняшние лоты (после ежегодной выставки организаторы обычно устраивали аукцион), я окончательно проснулся, заряжаясь всеобщим энтузиазмом и азартом. Прислушавшись к разговорам, я проследовал в большой главный зал, где выставлялись самые ценные экземпляры. Едва я вошел, как взгляд мой сразу же наткнулся на особенно огромное скопище людей возле какой-то картины. Заинтересовавшись, я направился туда, и, втиснувшись в эту голосящую толпу, испускающую восторженные охи и ахи, пробрался к картине. И замер, очарованный, восхищенный… Сраженный. Это был портрет. Портрет молодого привлекательного мужчины. Аристократа XVII или XVIII века. Он был невероятно великолепен. Хотя краски и были сильны повреждены, а полотно слегка истерто временем, красота его пронзительно зеленых глаз оставалась прежней, взгляд живым, а вся поза дышала властностью, уверенностью и сдержанной мощью. Все звуки отошли на задний план и доносились до меня теперь глухо, словно через вату. Я смотрел и смотрел в его глаза, тонул в них, голова кружилась. Он был такой живой, такой настоящий, такой спокойный… - Я хочу его… - выдохнул я, не оглядываясь и зная, что Майкл стоит за моим плечом. - Если бы это заставило тебя работать чуть больше, я бы тебе его живого достал, - тихий смешок раздался из-за моей спины, и мой менеджер исчез в толпе, чтобы договориться о цене с организаторами выставки. Он знал, что если мне и взбредет что-то в голову, то я не успокоюсь, пока не осуществлю свои планы. Я не собирался никому уступать его. Я знал, что эта картина – лот, но я готов был выложить заранее любую даже самую астрономическую сумму, только бы видеть этот портрет в своей спальне. Портрет в срочном порядке был приобретен и с величайшей осторожностью доставлен в мой дом. Его установили в моей комнате, прямо напротив кровати, чтобы я мог любоваться им с любого ракурса. Он был сделан практически в полный рост и в высоте имел почти полтора метра. Вопреки моде того времени, портрет был выполнен несколько иначе. Обычно, аристократов раннего восемнадцатого (а я предполагал, что век был все же этот) века писали очень помпезно, стараясь изобразить их в гордом и величавом образе. С задранным носом, суровым взглядом, надменным выражением лица, которое вряд ли они долго сохраняли в повседневной жизни, в какой-нибудь пафосной позе. Некоторых вообще очень часто изображали прямо верхом на коне. И почти в каждой такой картине присутствовала незначительная деталь, добавленная художником для большего эффекта. Складка губ, выбившаяся прядка, цвет одежды… Но всегда в таком портрете угадывается что-то искусственное, что именно, непонятно, неуловимо, потому что при жизни конечно же не доводилось узнать того, кто позировал, но все же это очень чувствуется. Кажется, будто человек, изображенный на портрете, пытается показать себя в лучшем свете, и любая его поза – раскованная или же кокетливо-стеснительная – заучена. Однако этот портрет нарушал всяческие каноны и стереотипы. Понятно было, что мужчина, изображенный здесь, являлся высокородным лордом. Но, видимо, потрет был написан не для родовой галереи, а в подарок или может быть даже для самого хозяина. Брюнет с сочными зелеными глазами был запечатлен сидящим на диване. Облокотившись на мягкий подлокотник, и слегка склонив голову, он держал в одной руке изящную тонкую книжку. Мне почему-то сразу показалось, что это стихи. На задумчивое лицо падала слегка волнистая черная прядь. Смоляные волосы рассыпались по плечам. Белая рубашка распахнута небрежно до середины груди, на шее висит медальон на тонкой золотой цепочке, а на правом запястье той руки, в которой он держал томик со стихами… Браслет из разноцветных шелковых ленточек. Это пожалуй, было очень неожиданно, ведь уместнее бы смотрелся какой-нибудь массивный золотой браслет или часы… Но это лишь делало его еще более загадочным и привлекательным. А на указательном пальце той же руки красовался массивный фамильный перстень с изумрудом. Потрет был очень старым… Но краски, которые художник использовал для того, чтобы написать утонченное аристократическое лицо, казалось, не поблекли даже сейчас. Лорд казался бледным, как и все аристократы того времени, с высокими тонко вылепленными скулами, красивыми правильными чертами лица и спокойными ясными глазами, задумчиво устремленными в одному ему известные дали. Зеленые краски жили в этих необыкновенных глазах, делая их куда более выразительными и говорящими, чем у любого настоящего человека. Я смотрел на него, и страстно желал понять, о чем он сейчас думает. Вся его поза дышала такой живой и яркой силой, что мне казалось, вот сейчас… Сейчас он вздохнет, повернет голову, закроет том со стихами и поднимется с дивана, оставляя едва заметные вмятины там, где сидел. Он расположился на нем с такой расслабленностью и грацией, словно лев после сытого ужина, но, тем не менее, в его позе не ощущалось той помпезности, неестественности и наигранности, как тогда, когда человек знает, что его рисуют или фотографируют, и нарочито принимает такое положение, чтобы показать себя в более выгодном свете. Казалось, мужчина любовно поглаживает книжку, в которую были вложены несколько атласных вишневых ленточек, в качестве закладок. И мне даже становилось неловко, словно я наблюдал за чем-то личным, словно я подглядывал за ним. Это было так интимно, что порою, я сходил с ума, от того, что он смотрит на меня, но не замечает, что живет в своем мире, и мне нет туда доступа. Портрет, несомненно, не вписывался в интерьер моей спальни, обставленной в сумасшедшем винтажном стиле, и, однако, это именно я ощущал себя здесь лишним. Он был здесь один, и заполнял своим присутствием мою комнату, оживляя ее своим вдумчивым пытливым взглядом. И все остальные предметы просто блекли и терялись на фоне его портрета. И этот его взгляд… Он также был совершенно необычайный и прекрасный. Ласкающий и неподвижный, он останавливался на мне, но не видел меня. Все портреты знают, что на них смотрят, и все они отвечают глазами, и глаза их видят, думают, неотрывно следят за нами, пока мы не выйдем из комнаты, где они живут(1). И я все время ощущал на себе его взгляд, и мне казалось, что я медленно схожу с ума… Эти глаза, изображенные художником так умело и искусно, жившие когда-то давно во времена пышных балов и светских раутов, неотразимо влекли к себе, наполняя меня неизведанной доселе странной и властной тягой, бередя душу и пробуждая в ней какую-то шизофреническую страсть. Бесконечное темное дьявольское обаяние, и в то же время какое-то мягкое, томное и нежное, как мимолетный морской бриз, пленительное, как закат, играющий лиловыми, розовыми и пурпурными красками, исходило от этого загадочного портрета, от этих непроницаемых, но таких живых глаз. Созданные любовными мазками кисти, эти глаза скрывали тайну прошлого, соблазнительное, едва уловимое и невероятно притягательное приглашение. Это была жизнь, пойманная в рамки картины в одном неуловимом и чудесном мгновении, и запечатленная в древнем полотне раз и навсегда. И каждый раз глядя на этот портрет, я никак не мог понять, что же было в нем неуловимого, что делало его таким живым и настоящим? Или так казалось лишь мне, а для всех других он оставался обычной картиной? - Кто ты? – шепчу я, стоя возле этого портрета и нежно водя кончиками пальцев по руке лорда, в которой он держал томик со стихами. Я говорю с ним каждый день. Касаюсь пальцами лица мужчины, его рук, медальона, который так резко контрастирует с бледной кожей и бросает едва заметную тень на тонкие ключицы. И пытаюсь представить себе, каково это, чувствовать под своими пальцами не шероховатое полотно картины, а живую плоть, бархатистость этой восхитительно бледной кожи, твердую мягкость чуть полноватых губ и силу, скрывавшуюся в расслабленных руках… Я стал одержим тобою. Каждое утро я просыпаюсь и долгие полчаса просто смотрю на тебя, словно жду, что сейчас ты ответишь мне, встанешь со своего дивана, подойдешь к раме и, прислонившись к ней плечом, улыбнешься мне. Я схожу с ума… Я судорожно ищу тебя в толпе людей… - Майкл… Не знаю, как ты это сделаешь… Но узнай, кто он. – Не оборачиваясь к Майклу, что стоит в дверях и наблюдает за мной, тихо произношу я, с любовью проводя пальцами вдоль бледной щеки неизвестного мне мужчины, в которого я так безрассудно и глупо влюбился. Нет, это не похоже на фанатичную любовь тех, кто сходит с ума по своим кумирам, которые никогда не снизойдут до них. Ведь я даже не знаю, существовал ли ты когда-нибудь… Но я так надеюсь, что да. Ты совершенство, когда-то попиравшее ногами эту грешную землю, но я страстно желаю, чтобы это оказалось правдой. Ведь ты просто не мог родиться в воображении человеческого разума. - Эм… - я услышал хмыканье Майка. – Я нашел мастеров. Они согласились помочь тебе с реставрацией. Я поджал губы и неохотно оторвал взгляд от портрета. - Я же сказал, что я сам займусь его реставрацией. Я не желаю, чтобы этого портрета касались чужие руки. – Подавшись вперед, я осторожно прислонился лбом к груди мужчины, изображенного на портрете. – Я хочу узнать, кто он… Майкл, я ни спать, ни есть не могу… - Послушай… - менеджер заколебался, стараясь как можно мягче подбирать слова. – Конечно, он очень… впечатляющий, но не забывай, что даже если мы узнаем, кто он, он… уже давно мертв. Пожалуйста, сосредоточься на работе, ладно? Заказов уже очень много накопилось, сроки горят. А ты этот портрет будешь реставрировать как минимум, месяц, если не полтора. - Просто помоги мне узнать, кто он, - я тяжело вздохнул. Да нет никаких заказов… Я давно все сделал и сделал даже лучше, чем раньше, но я почему-то недоволен своими работами теперь. После того, как увидел тебя, мой ненаглядный. Я обязательно узнаю, кто ты такой… И приеду к тебе! Пусть даже если я увижу только холодную могильную плиту. _________________________________________________ (1) - данная строка принадлежит нетленному произведению несравненного французского писателя Ги де Мопассана "Портрет". Описание самого портрета в последних абзацах также навеяно вдохновением от впечатлений после прочтения этого великолепного произведения.