I
8 мая 2022 г., 12:44
Мишель даже не знает, как Уин выглядит, но уже любит. Он знает, что тот любит птиц до безумия, что тот обожает редьку сахаром и картошку, что просто ненавидит, когда кто-то просит доставить письма в этот же день, хоть до самого получателя надо ехать более суток, и что просто обожает зиму. Каждое его письмо он хранит в шкатулке, которую хозяйка хотела выбросить из-за поломанной крышки, но он оставил. В хозяйстве пригодится даже поломанная вещь, это уже давно было доказано всеми чертами. Специально ради его писем он даже потратил деньги из своего маленького жалования на то, чтобы починить не только крышку, но и замочек.
От Уина письма приходят сорокой и к нему уходят ей же. Мишель откуда-то догадывается, что она не его — чужая, но все равно улыбается при ее виде, уже инстинктивно на каждой птице ищет бумагу. Это странно до безумия, но так привычно. По-домашнему, даже.
У Мишеля никого нет, родителей он не знает, да и не понимает, какого это чувствовать себя членом такой вещи, как семья, но… Уин вызывает то странное желание назвать его семьей. И черт боится этого, но не может подавить то тепло в груди, приходящее с каждым новым письмом. Он как муза, наверное, потому что стоит пробежаться глазами по паре размашистых строк, как и работать становится легче, и все равно на гостя хозяйки, противно смеющегося над тем, что по лицу слуги течет вино, которое тот плеснул. Он лишь облизывает горчащие алкоголем губы и улыбается, вспоминая строки.
Мишель готов служить ему всю жизнь, но когда письма не приходят дольше трех недель, он закипеть готов от гнева. Сначала он думал, что что-то случилось, но потом приехал Бенедетто и эти догадки стер напрочь. С Уином, его королевой, все хорошо, он жив здоров. И черт заплакать готов от обиды, но эти слезы переваривает в гнев и злится, злится, злится… Им, как всегда, поиграли и бросили, как наскучившую игрушку. Но когда он заходит в свою каморку, гнев проходит и он не может сдержать всхлипы. Руки сжимают острые грани шкатулки, дрожат, но бросить ее на пол и разбить не могут, пусть их хозяин этого требует.
«Ты знаешь, что вороны и сороки порой умнее нас? Они могут на огромной высоте, не видя дороги и хоть какого-то ориентира, узнать, куда и когда именно надо лететь. Мы же обычно путаемся, когда нет особых ориентиров или карт. Это так удивительно!»
«Правда? Ты так любишь этих созданий, что чуть ли не в их кости заглядываешь. Наверняка знаешь даже то, какой у них точной длинны язык и где именно они зимуют. Ты мой маленький птичий мальчик, по-другому я тебя назвать не могу…»
«Ну… У бабушки сорока-перевертыш, так что я и в кости успел заглянуть.» Он любил пернатых. Вообще всех, особенно голубей. Он сам похож немного на голубя — волосы серые и в них часто застревали перья и пух этих самых птиц, если судить по его жалобам. То ли он не причесывался, то ли это птицы взяли себе в привычку линять. В любом случае его волосы, всегда пушистые, так и хотелось вычесать. А сейчас он стоит, оперившись на свою дверь, что верно ограждала его от безэмоциональной реальности. И плачет, смотря на то, как крышечка местами темнеет от соленых капель. Ноги перестали его держать, и он медленно сполз по двери, не обращая внимания на то, как больно от этого спине. Его, как и любого черта, опять предал вышестоящий по сословию. От этого не должно быть обидно и больно, но он действительно чувствует, что часть его сердца разбилась и впивалась с каждым ударом в здоровую мышцу. От того, что это сделал его голубиный мальчик, так плохо… В какой-то момент времени он осознает, что птица ритмично бьется в его окно. В этих ударах уже читалась злость от того, что ее не пускали, и он поспешил впустить ее, заметив на лапке сверток пожелтевшей бумаги. Сорока пролетела, громко каркнула, расправив крылья, и согнула лапку с письмом, все вертя головой. Эти глазки-бусинки, бесконечно темные и глубокие, казалось, смотрели в самую душу, отчего становилось довольно жутко. Дрожащими пальцами Мишель развернул короткую полосу письма, и довольно узкую. Где-то в глубине он понимал, что она слишком маленькая для развернутого ответа и объяснений, но… Он надеялся, что они здесь будут. «Выйди на вашу круглую площадь. Она у вас одна, даже удивительно» И все. Никаких ответов, никаких вопросов, ничего более. Он даже пару раз осмотрел и бумажку, и сороку в глупой надежде, что будет еще, еще хоть что-то с этим бегущим, размашистым подчерком. Но нет, у него на сегодня была только это полоса. Напрочь забыв о том, что госпожа просила прийти через некоторое время, он выбежал из коморки, чуть не сбив проходящего мимо Бенедетто. В голове вертелось лишь то, что приехал Уин, тот, которого он успел полюбить, совсем не видя и зная его лишь через письма. Это было глупо, но он это чувствовал, хранил внутри себя странное тепло, что разливалось в нем при каждой мысли. И он бежал, огибая проходящих мимо. Часть из них здоровалась, но он не успевал даже понять, кто это сказал. Да и не обидятся на него — видно было, что спешил. Прибежав на рыночную площадь — она и правда была единственной и скорее даже центром деревни, чем площадью — он стал осматриваться. Взгляду встречались лишь знакомые лица, все те, что он всегда видел, приходя сюда. Ни одного неизвестного, выбивающегося из привычной картины. Сердце опять заволокло разочарованием. Грустно сев на лавку у небольшого фонтана посередине, Мишель попытался отдышаться. Воздуха все еще не хватало, сердце билось в бешеном ритме и в попытке успокоить это, он начал считать. Смотря перед собой, он успокаивал дыхание, а с ним и сердце, не заметив, что рядом с ним сели. — Вот ведь, говорил, что всех в деревне знаешь и узнаешь, а меня не вычислил, — приятный, нежный голос тронул его слух и он резко повернулся к своему соседу. — Вот ведь обманщик. Этого мальчика он не знал и от этого незнания он понял, что перед ним Уин. Он сидел, глупо улыбаясь и смотря прямо в его глаза, будто в попытке что-то да обнаружить. И волосы у него и правда были на вид мягкими, пушистыми, напоминали милый комочек, с впутанными в них перышками и пухом. — А? — Уин глупо похлопал глазами, заметив, куда направлен взгляд Мишеля. — Ну да, перья… Я же говорил. — Да, но я не думал, что это прямо так, — Мишель подцепил длинными пальцами одно из них, аккуратно вытащил, стараясь не навредить. — И… Что ты тут делаешь, Уин? Как узнал?.. Уин мило фыркнул, надувая щеки, и показал пальцем на повозку доставки, отчего черт сразу вспомнил, что хозяйка и правда делала заказ в Восточном городе. Удивительно, что судьба послала именно его на это дело. — Некая Эллианер Маридон заказала ящик бодрящего. Такое птицей не отправишь, так что бабушка отправила меня и деда. Причем он так не хотел ехать, знал бы ты, как мы его затаскивали! Вздохнув, Мишель обнял его за плечи, расслабляясь от осознания, что он здесь, рядом. И все равно было на то, что его видели, что пойдут слухи. Это было неважно, мнение у всех всегда было довольно плохим, если дело касалось его взаимоотношений. Собравшись с силами и перестав обнимать крепкие плечи Уина, он посмотрел в его глаза, глубокие, невероятно красивые глаза. В них изумительно отражались искорки-блики от яркого лунного света, наполняя их великолепной, странной магией. Они манили, гипнотизировали своим ярким зеленым цветом, с отблесками света. Это была великолепная картина, будто бриллианты хозяйки рассыпали по бархату платья. Уин же положил на его щеки ладони, приблизился близко-близко, тоже смотря в синие озера радужки. Они оба застыли в своих позах, едва дыша и боясь спугнуть то непонятное чувство, натянувшееся между ними тугой нитью. — Можно? — хрипло прошептал Мишель, чувствуя, как тело трясет в приятном предвкушении. — Поцеловать? Нужно. Мишель коротко усмехнулся, приблизился к его губам и быстро накрыл их своими. Отдавало чернилами и немного горчило, но это манило, выло удивительно и так будоражило душу, будто он никогда не целовался. Ну, как минимум, он не целовался с Уином, да и с парнями в целом. И это было так волшебно, что тело тряслось от радости и благоговения. Хотелось еще и еще, время будто остановилось, но вскоре оно вновь пошло, они вернулись в реальность, когда его птичий мальчик отстранился, посмотрел на него томно прикрытыми глазами, в которых плескалась нежность и огромных размеров любовь. Такого взгляда черт никогда не видел. — Но почему ты пропал? Не писал совсем… — Письма не доходили? — Уин удивленно похлопал глазами, а потом посмотрел на голубя, что вдруг оказался на его голове и ворковал. — Тофу, плохой мальчик, я говорил, что есть бумагу нельзя! Голубь на ругань хозяина не обращал никакого внимания, а Мишель почувствовал, что хочет засмеяться. Уин был милым, забавным мальчиком, пусть это и не было видно через письма. И это не было плохой вещью, наоборот, очень даже хорошей. Он ощущался настоящим, простым и свободным. А свобода пусть и неявно, но манила черта, даже так, в простом парне из среднего сословия. Бедного Тофу зло сняли с головы и закрыли в тюрьме из двух ладоней. Голубь грустно крутил головой, пытался выбраться из рук хозяина, но тщетно. Уин грустно вздыхал, смотря на питомца, а потом перевел очень грустный, сожалеющий взгляд на Мишеля. — Извини, я… Я думал, что мои полосы приходили, а ты не находишь время ответить, вот и не послал сороку, ты же знаешь… Прости…. Тофу у нас любит бумажные изделия, а бабушка перестала выдавать мне птицу… — Ничего страшного, — Мишель слабо улыбнулся. — Глупый Тофу, подлый Тофу, чуть нас не рассорил. — Да, глупый Тофу, — Уин вновь заулыбался, пригрозил питомцу пальцем, в который попытались клюнуть. — Ах! Нападаешь на меня теперь? Тофу коротко проворковал, отвернулся от хозяина, глупо смотря своими красно-коричневыми глазами по бокам. Уин вздохнул, погладил его мизинцем по спинке. По отношению к ним он напоминал Мишелю мать. Он часто видел, как те счастливицы, которые смогли оставить своих детей у себя, ругали так своих детей — строго, но с любовью. Так и хозяйка его ругала, когда он был ребенком и делал что-то не так. Уин покрутил головой по сторонам, подобно своему голубю, вновь глупо улыбнулся, а после отклонился назад, ложась на скамейку. Ноги он так и оставил на земле, из-за чего выглядел странно перекрученным. Как будто сломал что-то, пусть и позу принял без особых усилий, да и ран у него не было. — Тебе не больно? — Нет, это даже удобно, если попробовать, — Уин вскинул руками, отпуская Тофу. –Хочешь? — Если честно, не очень… Мне надо держать репутацию госпожи… — А, точно, ты же у нее главный слуга, все дела. — Если бы на это, то мы бы не познакомились. Не умел бы читать и писать. — Кстати про писать и читать. Принимай посылку госпоже, дорогой, — Уин вскинул к нему голову, глупо улыбаясь. — Или она сама придет? Мишель смутился. Он не знал, честно. Видимо, госпожа просила его зайти именно по этому поводу, но случилось то, что случилось. Вздохнув, чтобы хоть как-то успокоить чувство тревоги, он посмотрел на Уина, который улыбался так, будто что-то знал. Этот ехидный взгляд выдавал его с головой. — Что, я или не я принимаю? — Не ты конечно, — Уин хихикнул, в одно движение перевернулся так, что его голова теперь была на ногах черта. — У меня вообще ее выдача завтра. — Вот нахал, пугаешь меня, — Мишель фыркнул, но прогладил его по волосам, которые и правда были очень мягкими, пусть и спутанными от регулярных посещений голубей. Птичий мальчик прикрыл глаза от приятных ощущений, сладко промычал и повернул голову, чтобы было удобней гладить. Он напоминал ему котенка, которого гладят между ушек. Не хватало только мурчания для полной картины. Они сидели так, долго, наслаждаясь тишиной. На их месте все бы говорили бы друг с другом без умолку, узнавали бы друг о друге, но они молчали. Может, все было из-за переписок перед этим, может, из-за того, что они просто были странными, но они молчали, просто лежа-сидя рядом. Голуби иногда садились на Уина, будто видя в нем приятную остановку от полетов. А он и не возражал, а лишь подставлял ладони, чтобы они гладились о них и наслаждались. — Голуби меня любят, — сказал он в один момент, когда на него сел не один, и даже не два, а целых три голубя за раз. — Бабушка говорит, что это потому что я маленькое чудо, которое их приманивает и чувствует, что они чувствуют, помогают им отдохнуть. — А ты под кем рожден? — Созвездие Птицеловчего — редкая вещь. Выпадает только в один день за десять лет… Удачи у меня мало. — Тогда понятно, это как со Змееносцем, только в добрую сторону. Ты и правда рожден их понимать. Уин слабо покраснел и улыбнулся, глупо и широко, прогладил пальцами голубков по головам, усилив их воркования. Мишель же прошелся взглядом по окружающим их демонам. Часть из них, которых он знает довольно близко, бросали на пару короткие взгляды и улыбались все шире, начинали шептаться со своими друзьями, если они у них были, а другие, пусть и смотрели на них чисто из-за положения тела, не обращали особого внимания. Но даже при этом он понимал, что пойдет слух, и он обязательно доберется до госпожи, что очень любила эти самые слухи. Они были ее оружием. И всю идиллию прекратил крик мужчины, что звал Уина. Он быстро поднялся, даже вскочил на ноги, причем это все было вновь сделано одним быстрым, незаметным движением. Он провернулся на пятках, подмигнул Мишелю и, прошептав одними лишь губами «завтра тебя увижу», убежал к своей повозке. У нее недовольно стоял дедушка, по описанию из писем явно его, но схожести с ним у него было никакой. Пронаблюдав, как они недолго поговорили, а после ушли в сторону единственной в деревеньке гостиницы, Мишель посидел еще с минуту, ожидая непонятно чего, а после встал и направился к дому, готовясь к наказанию от хозяйки. Даже если оно и будет словесным, ему будет не очень хорошо. Дойдя до ворот, он на секунду сжался, после вздохнул и направился к хозяйке, что стояла у дверей и говорила с одним из слуг. Он был садовником и сейчас они, видимо, выбирали, что высаживать на новые клумбы. Все же хозяйка стала губернатором и, в честь этой победы, она меняла оформление своего сада. Ну, деревья она не убирала, эти изменения затронули только цветы. Мишель надеялся пройти мимо нее незаметно, даже накинул на себя заклинание невидимой пелены, единственное, на что вся его страта была способна, но даже с ней она посмотрела прямо на него, когда он поднимался по лестнице, заставляя его замереть от страха перед ней. Через пять минут садовник все же ушел от хозяйки, перебирая вслух цветы, которые он должен был купить и высадить. Проследив взглядом за тем, как он уходит к рынку, Мишель снял с себя невидимую пелену, быстро повернулся к хозяйке, которая смотрела на него ехидно, с искрами смеха в глазах. — Я тебя ждала, а ты не пришел, — Элли фыркнула, прикрыла глаза. — Но ничего страшного, это было не слишком важно, просто принести чаю, как ты хорошо делаешь. Попила обычный, теперь ты мне должен. — Простите, госпожа… — Ничего страшного, — госпожа засмеялась, закрывая рот ладонью. — Понимаю, дела сердечные. Ты можешь идти отдыхать, больше не побеспокою. Покраснев, подобно алой ткани, Мишель прошел в поместье, обогнув хозяйку. Вдруг послышался ее голос, все такой же смеющийся. Быстро обернувшись, он увидел в ее руке толстенькую полосочку бумаги, исписанную размашистым подчерком. — Завтра забери для меня бодрящее у одного почтальона, — Элли улыбнулась и искорки в ее глазах будто размножились, заполонив не только радужку, но и все пространство. — Не благодари за встречу. Мишель вздохнул, улыбнувшись. Госпожа Элли была хитрой настолько, что провернула обман даже с ним.
