Больше никогда

      Из подвала ему разрешают выйти день на третий. А может — на пятый. Сложно ориентироваться в этом пугающем однообразии будней.       Серёжа все эти дни только думает, так много думает, что голова кажется готовящимся к взрыву атомным реактором, не меньше. Чаще и больше всего Серёжа думает про Олега. Про Олега, приносящего ему еду и воду. Про Олега, не отвечающего на вопросы, не откликающегося. Не желающего слушать и принимать извинения.       Про Олега, живого, но такого холодного, словно это лишь пустая оболочка, призрак, бездушный клон, а не тот добродушный, улыбчивый парень, гревший ледяные пальцы Разумовского в своих ладонях под вечно хмурым небом Питера.       Серёжа думает о нём день и ночь, снова и снова пытаясь заговорить со своим безучастным тюремщиком. Но, кроме еды, воды и чистой одежды, от Олега он получает только краткие, колкие, словно остро заточенное лезвие, взгляды.       Это ранит. Но Серёжа знает, что сам ранил гораздо сильнее.       Поэтому он искренне удивляется, когда один из компаньонов Олега, бритый налысо мужик средних лет, открывает дверь нараспашку и бросает краткое: «На выход». Серёжа и не думал, что его выпустят так скоро.       Наконец-то предоставляется возможность понять, где он находится, а то подвал навевал мысли о средневековом замке, не меньше. На деле это оказывается огромное здание какого-то старого, века девятнадцатого, завода. Вместо станков основное пространство занимают стоящие тут и там ящики с оружием и внедорожники без номеров. Отдельные кабинеты и помещения переоборудованы в жилые комнаты с минимумом необходимых удобств. Душевая без перегородок сразу на четверых, туалеты, практически полевая кухня с газовой портативной плитой, мини-холодильником и грубо вытесанным столом посередине.       Впрочем, Серёжа на это особого внимания не обращает. Он хоть и привык жить в роскоши, ни на секунду не забывает, из каких трущоб вылез.       Ему дают чистые вещи, мыло и полотенце, отправляя в душ.       — Потом можешь поесть, — бросает наёмник и уходит в дальнюю комнату, из которой доносится смех и тянет табачным дымом.       Олег, наверное, тоже там.       Серёжа моется быстро, но тщательно. Грязь последних дней прочно въелась в кожу и волосы, отчего он намыливается снова и снова, пока практически не скрипит от чистоты.       Холодильник встречает дюжиной банок пива, кастрюлей… гречи (Серёжа даже не пытается скрыть изумление), буханкой хлеба, красными картонными стаканчиками в китайских иероглифах и початой плиткой «Бабаевского». На столе две коробки из незнакомой ему пиццерии с несколькими уже остывшими треугольниками.       Оказывается, наёмники те ещё гурманы.       Серёжа ограничивается куском хлеба, а затем, взяв банку пива, покидает кухню. Он слишком нервничает, чтобы попытаться поесть нормально. Да и насиделся уже за последние несколько суток.       Он бесцельно проходится вдоль машин, время от времени заглядывая внутрь и рассеянно выкручивая рули до упора. На улице, кажется, идёт дождь, глухо барабаня по жестянкам за стенами. Серёжа слушает эту монотонную дробь, чувствуя, как погружается в состояние безразличного отупения… и решает найти Олега. Честное слово, после всего, что между ними было, после того, что Серёжа сделал, какая может быть нерешительность и неловкость?       Серёжа приближается к комнате, с каждой секундой все отчетливее слыша голоса нескольких человек. Сколько их там? Трое? Пятеро? Да, в общем-то, плевать.       Из-за приоткрытой двери долетают обрывки разговора:       — Здесь больше нельзя оставаться, — сипит кто-то из собравшихся. — Вчера видел легавых на заправке.       — Да, — соглашается другой, судя по голосу, совсем молодой собеседник. — Они в любой момент могут заехать к нам на какую-нибудь сраную проверку. И всё, пиз…       — Знаю, — а это уже Олег. Холодный, безразличный, но точно Олег. — Но не забывайте, что есть одно обстоятельство.       — Если речь обо мне, — толкая дверь и останавливаясь на пороге, уверенно и спокойно говорит Серёжа, — то мне есть, куда податься. Я не стану обузой.       На него тут же устремляются четыре пары глаз: две с любопытством, две — с недовольством. Олег, конечно же, принадлежит к последним.       — Сюда тебя не приглашали, — говорит тот самый наёмник, что выпустил его из подвала, поднимаясь со стула.       — Знаю, но у вас тут жесть как скучно, — невозмутимо отвечает Серёжа, даже позы не меняя — Зашёл проверить, нет ли здесь телика или каких-нибудь книжек.       Обращается он к лысому, но взгляд устремлен лишь на Олега. Тот снова молчит, хотя каждому в этой комнате очевидно, что именно он должен что-то сказать их полу-заложнику, полу-гостю.       — Есть приставка, — говорит действительно подозрительно юный даже на лицо парень, открыто улыбаясь Серёже. — Правда, ничего кроме «тэкена» и «мортал комбат» нет.       — Развлекать тебя тут никто не собирается, — снова подаёт голос лысый, подходя ближе и вкладывая в слова как можно больше грубости и, кажется, даже презрения.       Ах, как страшно.       — Я не занят ничем, могу… — вступает молчавший до этого наёмник, блондин, с убранными в хвост волосами, смотрящий на Серёжу с откровенным любопытством, но его перебивают.       Олег перебивает.       — Калуга найдет вам всем занятие, я уверен, — припечатывает тихо.       Лысый, видимо, Калуга, оборачивается на него, а затем, коротко кивнув, обращается к двум другим наёмникам:       — Пошли, надо «широкий»* проверить — за ним приедут вечером.       Блондин и доброжелательный паренёк переглядываются, многозначительно поднимая брови, и выходят вслед за Калугой.       Дверь они за собой прикрывают. И почему-то, оставшись с Олегом один на один, Серёжа тут же теряет всю эту браваду и дерзость. Ставить на место левого наёмника и говорить с любовью всей своей жизни, которую так чудовищно предал, — совершенно разные вещи.       — Ты поел? — вертя в руках какую-то карточку и не глядя на него, спрашивает Олег.       Серёжа почти открывает рот, чтобы сказать «Да», но вовремя одёргивает себя. Не надо начинать с вранья.       — Кусок хлеба съел и вот, — взбалтывая остатки пива на дне банки.       — Могу заказать тебе…       — Я правда не хочу есть, — перебивает Серёжа. — Не могу.       Олег поднимает на него взгляд, заставляя неловко пожать плечами. Серёжа хочет, чтобы это продолжалось вечность, но в то же время — чтобы прекратилось сейчас же. Он хочет, чтобы Олег смотрел на него, но… но смотрел не так. Не так пусто. Холодно. Равнодушно.       Тяжесть в груди становится объёмной и давит на лёгкие, методично и грубо сжимает сердце в своих ржавых тисках. Отстраненность Олега причиняет почти физическую боль. Но жаловаться, истерить и требовать чего-то другого Серёжа не может.       Какая ирония.       — Пойдём, я покажу тебе комнату, — поднимаясь и подходя ближе, говорит Олег.       — А что с подвалом? Новенького привезёте? — надеясь на удачу, подкалывает Серёжа.       Но Олег, даже не улыбнувшись, проходит мимо:       — Можешь вернуться туда. А можешь пойти со мной.       Серёжа прикрывает глаза на секунду, мысленно повторяя, что заслужил. Но легче от этого знания не становится.       Они проходят вдоль стены и сворачивают в коридор, куда выходят три двери.       — Твоя последняя, — останавливаясь, указывает Олег. — Там всё необходимое есть.       — Я могу уехать, — тут же говорит Серёжа. — Если я, конечно, не заложник.       Отвечает, надеясь задеть. Надеясь услышать, чего хочет сам Олег. Надеясь услышать, что…       — Не заложник, — только и говорит он и, наградив очередным ужасно пустым взглядом, уходит прочь.       Серёжа смотрит Олегу вслед, а затем устало прислоняется к прохладной стене коридора. Лучше бы Олег его не спасал. В тюрьме, за решёткой Серёжа мог бы хотя бы мечтать о нём. Об их совместной жизни, сложись всё иначе.       А здесь… здесь мечтать ему не о чем.

***

      Сбросив карты и поднявшись со скрипящего ящика, Олег желает парням спокойной ночи и идёт к себе. Время давно перевалило за полночь, пора укладываться. Он морщится, чувствуя, как начинают ныть раны, мерзко мстя за день полный работы и забот.       Ночью вся эта тупая, тянущая боль возвращается к нему по новой. Каждую ночь.       А тут ещё и Серёжа.       Олег останавливается у своей двери и бросает взгляд дальше по коридору. Все его нутро рвется от противоречивых эмоций, порождаемых этим человеком. Как же сложно всё стало между ними.       После того, как Олег пришёл в себя, не слишком ловко, но надёжно перебинтованный и зашитый Калугой, ему казалось, что к Серёже у него нет больше ничего хорошего. Только боль. Страх. Обида. Непонимание.       Ненависть.       Временами, когда предательская память уносила его в детство, в то время, когда Серёжа был рядом, когда Серёжа был всем миром, Олег ужасался этим новым чувствам. Он словно бы наяву видел перед собой ясные синие глаза и дразнящую улыбку и не мог понять, как можно испытывать к этому человеку хотя бы каплю ненависти. Это ведь Серёжа, его Серёжа. Родной, любимый…       А потом раны взрывались острой болью, гораздо более ощутимой и долго не покидающей тело. Они ныли, заставляя вспоминать последнюю встречу с Серёжей. Когда ни в пронзительном взгляде, ни в исказившем губы оскале не было ничего, кроме кровожадного безумия.       Порой, поддаваясь слабости, Олег позволял себе верить, что это был не Серёжа. Что-то другое. Кто-то другой.       Но…       Олег слегка трясет головой, запрещая себе думать об этом. Через пару дней они уедут отсюда. И он не будет удерживать Серёжу. Он вытащил его, убедился, что тот вменяем и способен позаботиться о себе.       Больше это не его забота.       «Ага, конечно», — мерзко хмыкает внутренний голос, но Олег, заходя в комнату, лишь отмахивается от него.       И тут же забывает о нём вовсе, увидев силуэт сидящего на постели Серёжи. Света почти нет — фонарь, освещающий территорию, повернут в другую от окна сторону, давая лишь расплывчатые очертания предметам.       — Что ты здесь делаешь? — стараясь говорить спокойно, спрашивает Олег и подходит к столу, чтобы включить лампу.       Серёжа оказывается рядом в то же мгновение, накрывая ладонью кнопку и не давая Олегу нажать. Смотрит ему прямо в глаза, хотя, один хрен, не увидишь, что там сейчас.       Азарт? Насмешка? Провокация?       — Что ты делаешь? — с нажимом, требовательно и почти зло.       Серёжа, не говоря ни слова, берёт его за руку и тянет к кровати.       — Зачем? — только и может выдавить Олег, чувствуя, как разгоняется в груди глупое сердце.       — Снять напряжение, — тихо отвечает Серёжа и толкает его на постель.       Он ложится было сверху, опаляет дыханием губы Олега, но тот дёргается в сторону. Нет.       — Нет, — уже вслух, хрипло, но решительно.       Олег садится, сталкивая с себя Серёжу.       — Не хочешь? — спрашивает тот.       Олега жутко бесит темнота и шёпот. Он хочет увидеть, услышать, понять, что сейчас чувствует Серёжа. Ради чего он пришёл к нему в комнату. Ради примирения? Ради забавы?       «Снять напряжение».       Так, значит, да? Это всё, для чего ему годится Олег? Это всё, чего он хочет после того, что было?!       Тихий внутренний голос шепчет, что судит он поспешно и несправедливо, но внезапно встрепенувшаяся в груди обида не даёт возобладать рассудку. Что ж, он не против секса. Давненько не расслаблялся.       — Хочу, но без нежностей, — беря себя в руки, бросает Олег и приглашающе раздвигает бёдра. — Отсосёшь?       Серёжа молчит несколько мгновений, и Олег втайне надеется, что он уйдёт. Назовёт его мудаком, может, двинет по роже даже. И уйдёт, забрав с собой это разрастающееся желание и настоящую тоску по прикосновениям. По его, Серёжиным, прикосновениям.       Однако Серёжа спокойно опускается на колени и, устроившись возле кровати, тянет руки к пуговице на джинсах. Вжикает молния, и Олег слегка приподнимается, помогая стянуть штаны до колен. Серёжа подаётся вперед, прижимаясь приоткрытым ртом к стремительно крепнущему члену, целуя прямо через ткань боксёров. Нежно втягивает внутрь, с нажимом проходится губами, вылизывает всей поверхностью языка.       Олега ведёт. Его бросает в дрожь, натурально трясёт от переизбытка эмоций. Он чувствует злость. Чувствует восхищение. Тоску и обиду. Безумную страсть и такую же — боль.       А потому, отодвинув Сережу от себя, снимает боксеры и грубо хрипит:       — Без нежностей, я сказал.       «Ну, давай! Уйди же, уйди!»       Но Серёжа лишь с каким-то остервенелым усердием принимается сосать его член, помогая себе ладонью, меняя ритм, время от времени с силой втягивая головку и массируя пальцами мошонку. От напряжения кожа Олега покрывается потом, бёдра дрожат, то и дело дергаясь навстречу жадному, старательному рту.       Олег чувствует подкатывающие волны оргазма, но понимает, что просто не сможет кончить. Всё происходящее действо, несмотря на острейшее возбуждение и поистине мастерское исполнение, чувствуется абсолютно обезличенным, механическим и пустым.       Не способным столкнуть за грань.       А потому, протянув руку к изголовью, Олег включает закрепленную там лампу. Золотистый свет врывается яркой вспышкой, слепит, дезориентирует на несколько мгновений. Сережа выпускает член изо рта и щурится, поднимая взгляд на Олега.       Посмотрев в ответ, Волков понимает, что включать свет… не стоило.       Серёжа выглядит живым воплощением похоти. Покрасневшие и слегка припухшие от усердия губы, растрепанное пламя волос, обрамляющее заалевшее лицо. Глаза. Сейчас тёмно-синие, почти чёрные. Глубокие, буквально затягивающие в себя омуты. Взгляд голодный, решительный. Открытый.       И язык, то и дело очерчивающий контур соблазнительного рта.       Олег буквально видит, как мог бы обхватить это мастерски вылепленное лицо ладонями, очертить пальцами совершенные линии, досконально знакомые черты. Зарыться в эту плавленую медь, сжать на затылке, понуждая запрокинуть голову.       И, резко подавшись вперёд, целовать. Целовать, целовать…       Олег глухо сглатывает и выпрямляется.       — Достаточно…       — Что? Нет! — почти капризно возражает Серёжа, вскакивая на ноги.       — Я имел в виду с минетом, — поясняет Олег, чувствуя себя идиотом. Нужно было прогнать с самого начала. — На кровать.       Лицо напротив неуловимо, всего на мгновение искажается судорогой боли и уязвимости, но Серёжа тут же встряхивает головой и забирается на постель. Олег, сделав глубокий вдох, поворачивается к нему и, игнорируя потянувшиеся было навстречу руки, говорит:       — Раздевайся.       Серёжа больше не сомневается и внешне никак на тон и слова Олега не реагирует. Он быстро снимает футболку, штаны с бельем, и усаживается на пятки, ожидая следующего «приказа». Олега порядком воротит от всего происходящего, но… но кажется он уже не может остановиться. Желание прикоснуться к Серёже, хотя бы так, мимолётно, скрывая внутреннюю бурю и рвущееся навстречу родному теплу нутро, становится слишком сильным.       Непреодолимым.       Олег, стянув джинсы с бельем и футболку, присаживается на кровать и, медленно обведя замершего Серёжу взглядом, бросает:       — Повернись.       Серёжа медлит лишь мгновение, а затем, отвернувшись, встаёт на четвереньки. Олег с трудом отводит взгляд и говорит сипло:       — Приступай.       Взгляд через плечо полон растерянности и зарождающегося протеста.       «Ну, давай! Давай, всё ещё есть возможность уйти, пока не поздно».       Пока они не сделали друг другу ещё больнее.       Но Серёжа не говорит ни слова. Опустившись на локоть левой руки, тщательно облизывает пальцы правой и заводит руку за спину. Изгиб бледной спины в золотистом свете кажется мраморной статуей, на которые Серёжа таскал его смотреть в детстве. Тонкие пальцы кружат, надавливают, неспешно погружаются внутрь, а дыхание становится шумным, сбитым.       Олег уже не может не смотреть. Он пристально следит за каждым движением, за малейшей дрожью, пробегающей по сильному, красивому телу. Серёжа стал только лучше. Старше. Соблазнительнее.       Рука Олега опускается вниз, с силой сжимая стояк. Желание взять Серёжу прямо сейчас, не дожидаясь готовности, бурлит в венах роем потревоженных пчёл. Он буквально горит изнутри. Но огонь этот подпитывает не только похоть тела. Против воли Олег вспоминает, как растягивал Серёжу сам. Как обожал этот процесс, укладывая его на спину, внимательно глядя в глаза, топко целуя, ловя раскрытыми губами все его стоны, вздохи, шёпот.       Олег помнит, как доводил до оргазма на пальцах. Как смотрел на распахивающего рот в беззвучном крике и выгибающегося в его руках Серёжу, и чувствовал себя королем мира. Самым счастливым человеком на земле, в руках которого было такое сокровище. Его сокровище.       Его любовь, его жизнь, его душа.       Олег смотрит на него сейчас, и подкатывающая к горлу горечь заставляет стиснуть зубы и, подавшись вперёд, оттолкнуть руку Серёжи в сторону. Он пристраивается сзади, смачно сплевывает себе на ладонь и, растерев по члену, на пробу толкается вперёд.       Узко. Явно не достаточно.       Серёжа впрочем не говорит ничего, не отстраняется, только напрягается, становясь настоящей мраморной статуей. Готов терпеть, значит.       Ха… какие жертвы.       Олег сплёвывает ещё раз и ещё, растирая по промежности Серёжи. Будет больно, но он сам на это подписался. А потому, несколько раз скользнув членом между половинок и уловив ответное движение, Олег снова толкается внутрь.       Всё ещё узко, но он не отступает, мелко раскачиваясь вперёд-назад. Он видит, как на пояснице Серёжи выступают капельки пота, а плечи от напряжения становятся отличным анатомическим пособием для изучения мышц. Олег мог бы помочь расслабиться. Мог бы прижаться к нему всем телом, пощекотать кончиком языка мочку уха, отчего Серёжа всегда терял голову. Мог бы скользнуть ладонью ему под живот, сжав наверняка уже опавший от боли член, и помочь вернуть возбуждение.       Но вместо этого он снова и снова толкается вперёд, наращивая амплитуду. Тупое, порожденное множеством одиноких ночей и бессчетным количеством кошмарных видений желание отомстить пульсирует в висках. Олегу было больно. Чудовищно больно физически, когда он периодически кашлял кровью и долго не мог даже в туалет сходить без посторонней помощи.       Но с болью в душе, с той раздирающей все внутренности качественнее и безжалостнее всех пуль тоской, это не могло даже сравниться.       Олегу казалось, что он умер. Что что-то важное погибло в нём в тот день. Сгорело, обернувшись безлюдным, стылым пепелищем. И чудовищнее всего было осознавать, что этот мрак заполнил пространство, прежде принадлежавшее самым ценным, самым дорогим и важным воспоминаниям и чувствам.       И виноват в этом был человек, стоящий сейчас перед ним на коленях.       Олег резко подаётся вперёд, вбиваясь до конца. Серёжа давит скулёж, но Олег всё равно слышит. Ждёт злости, упрёка, ждёт, когда Серёжа вскинется, обвинит его в бездушности и жесткости. Потому что тогда Олег сможет по-настоящему разозлиться. Возненавидеть. Ярко и окончательно. Сможет начать игнорировать не проходящую боль и пустоту внутри, не ставшую ни капельки меньше с момента их расставания.       Тогда Олег сможет… разлюбить.       Сможет ведь?       Остановившись, он замечает, что очертания тела Серёжи расплываются и, подняв руку, стирает с глаз непрошенные слёзы. Резко выдохнув, он опускает взгляд обратно и, слыша тихий всхлип, понимает, что боль Серёжи не приносит ему никакого удовольствия.       А ещё… ещё он понимает, что для него не имеет никакого значения, почему Серёжа это сделал. Это ничего не изменит. Олег всё равно будет его любить.       Он выходит из Серёжи и, скользнув ладонями ему под живот, тянет на себя, прижимая спиной к своей груди. Крепко жмурится, губами утыкаясь в прохладное плечо, и надрывно шепчет: — Серый…

***

      Когда Серёжа слышит это слово, это ласковое обращение, эхо влюбленной юности, он несколько мгновений думает о том, что просто отключился от боли. Потерял сознание прямо там, в тёмной, страшно холодной комнате с не менее холодным Олегом рядом.       Но горячие ладони держат крепко, даже чуть-чуть грубо, а губы на плече дрожат, опаляя дыханием и хриплым шёпотом:       — Серый… Серый…       Серёжа улыбается, чувствуя на щеках слёзы облегчения и горькой радости. Он знает, сколько боли он принёс Олегу. Он же видел эти шрамы. Ровно пять, словно отпечатки его пальцев, его безжалостной длани. И он прекрасно знает, что рубцов внутри у Олега гораздо больше.       Ведь Серёжа помнит, как Олег его любил. Помнит, как он мёрз у ворот университета, дожидаясь с дополнительных лекций и встречая его краснощёким, но таким счастливым. Помнит, как оббегал полрайона ночью, пытаясь найти работающую аптеку, потому что у Серёжи внезапно поднялась температура.       Он помнит, как Олег делал комплименты. Как флиртовал, дразнил, даря краткие, но такие красноречивые взгляды с другого конца комнаты, забитой собравшимися на алкогольные посиделки студентами.       Серёжа помнит, как Олег целовал. Как занимался с ним любовью, ласкал, сжимал в объятиях.       И Серёжа понимает, какое страшное предательство всего этого, всей их дружбы, любви, поделенной на двоих жизни, совершил собственными руками.       Разве можно было его простить за это?       Но твердящий дрожащим от слёз шёпотом его имя Олег показывает, что можно. Что в мире этом, в это сложной, запутанной жизни любовь может выйти победителем.       Нужно просто дать ей шанс.       Порывисто обернувшись в этих родных, самых уютных на свете объятиях, Серёжа обнимает Олега за шею и, заглянув прямо в глаза, говорит уверенно и горячо:       — Люблю тебя, Волче. Слышишь? Люблю…       Они целуются отчаянно, немного неуклюже, то и дело сталкиваясь зубами от нетерпения и страстной нужды друг в друге. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый взгляд становятся откровением. Целительным светом, проливающимся на обугленные руины внутри каждого из них.       — Люблю…       Шепчет или Олег, или Серёжа. Уже не важно. Это снова становится таким же естественным и очевидным, как дыхание.       Олег укладывает Серёжу на кровать, выцеловывая скулы, подбородок, шею. Серёжа зарывается пальцами в его волосы, притягивая ближе, направляя. Он хочет почувствовать Олега везде, хочет, чтобы каждый сантиметр его тела был заново помечен прикосновениями любимого. И Олег дарит ему это. Вылизывает соски, внутреннюю поверхность бёдер. Ласкает языком снова вставший член, не переставая гладить, чувственно мять тело Серёжи ладонями.       Олег долго и мучительно сладко готовит его, почти подводя к черте, но в последний момент всё-таки входя в него, соединяясь в единое, больше неделимое целое. Оргазм ослепляет Серёжу, он выстанывает имя Олега ему в губы и с упоением чувствует, как тот кончает глубоко внутри него.       Олег падает сверху, надежно и тепло закрывая собой от всего мира. Серёжа скользит ладонью по мокрой спине, ловит одну из рук, что ласково гладила его по волосам, и крепко переплетает их пальцы.       Серёжа закрывает глаза. Серёжа чувствует слёзы, стремительно стекающие к вискам, и абсолютно счастливо улыбается.       Олег снова с ним. Олег любит его.       Серёжа не знает, чем заслужил это счастье. Чем заслужил ещё один шанс. Но он клянётся себе, клянётся собственной жизнью, что больше не потеряет Олега. Никогда.