Матрос

- Понимаешь, Вадим, - она усталым, но не лишенным особого, присущего только ей изящества движением стряхнула серебряный пепел Мальбары Лайт в позитивную кислотно-оранжевую кружку с жизненной надписью «Leave me along, I’ma nothing» и посмотрела Тиху в глаза, - Три года прошло. Многое изменилось. Нет, - засмеялась, погрозила ему сигаретой, - ты все такой же. Только я – другая. Уже не та девочка, которая тебя любила. – Затянулась, задумалась, после сказала с горькой ноткой безразличия в холодном голосе: - Я не против с тобой перепихнуться, но это так, только ради секса. При всем уважении на Онегина ты не тянешь, чтобы Татьяной продолжать тебя любить. Тих был крайне озадачен. Во-первых, он пошел домой пешком. Ему захотелось об этом подумать. В жизни вообще много вещей, о которых хочется подумать. Существует ли на самом деле Бог, и если существует, то какой Он? Почему одни люди живут, как придется, а другие – как нравится? Знала ли Алиса, что ее ждет в Зазеркалье? Любил ли маленьких девочек Набоков или Лолита – это просто присущая всем нам ностальгия по ушедшему безвозвратно детству? Словом, было над чем поломать голову, но тут Тиху захотелось подумать именно об этом. Он не стал вызывать такси, пропустил попутный трамвай, отвернул воротник короткого пальто и решил прогуляться. Влажная каштановая листва щедро сыпала на белую плитку городских тротуаров гнилью и тоскою. Улицы медленно зажигались витринами магазинов, клубов и колпаковыми мутными фонарями. Легкий морозец прихватил хрупким льдом лужи у бордюров, и прохожие прятали горло за длинными шарфами. Сенсорные двери ярко-лимонных и красно-карминных торговых центров манили за стекло в залитые светом и заполненные лихорадкой скидочных распродаж залы. Еще не упавший в ночь октябрьский вечер многолюдного города горел кинотеатровыми афишами с Одри Тоту в роли Коко Шанель, мерцал уютными кафешками, ревел моторами бесконечных пробок на проспекте и регулировал движение светофорными бликами на перекрестах асфальтовых полос. Засунув озябшие даже в перчатках руки в глубокие карманы своего короткого пальто, Тих несколько минут просто стоял и смотрел рекламные ролики на огромном уличном мониторе. Он ни о чем не думал. Подвыпивший прохожий попросил у него закурить. Тих машинально отдал ему нераспечатанную с утра пачку Кента Восемь и хорошую зипповскую зажигалку. После зашел в бар на пересечении двух улиц, двинулся через прокуренный бильярдный зал к девушке за стойкой и спросил бутылку хитовой «Короны Экстра». Сдачу не взял. Девушка улыбнулась. В вырез ее открытой газово-черной блузочки нырял крупный рунический анкх на серебряной цепочке. Туда же убегал перламутровый лунный камень на простом шнурке. Девушка с любопытством заглянула Тиху в глаза и на оплатном чеке товарной ручкой написала номер телефона. Она была смугленькая, кареглазая, с точеной осиной фигуркой. Как раз в самом его предпочтительном вкусе. Облокотилась о барную стойку так, чтобы в вырезе стало видно, куда на самом деле ныряли рунический анкх с перламутровой луной, и сказала: - Всю неделю я заканчиваю в десять. Тих посмотрел на нее и мрачно ответил: - Я всю неделю вообще не кончаю. Девушка засмеялась, подумала, что он шутит. На выходе Тих выбросил оплатный чек с ее телефоном в мусорный ящик. Открыл брелоком «Корону» уже на улице, сделал первый ледяной глоток. Маленькая трагедия заключалась в том, что он сказал почти правду. «Когда трахаешь одну, закрываешь глаза и на ее месте представляешь другую, от этого кончаешь, а потом открываешь глаза и видишь, что она - не та, секс перестает быть сексом». Тих медленно, но верно сходил с ума, поэтому решил дать обет целомудрия и стать вегетарианцем. Собственно, он не видел никакой ментальной связи между отказом от мяса и воздержанием, но просто нужно же было что-то сделать, чтобы себя спасти. Большая трагедия была в том, что он ее действительно не вспомнил. Все-таки три года прошло. Она подняла на него глаза, засмеялась и то ли с удивлением, то ли с любопытством сказала: - А ты ведь меня совсем не помнишь. Но как он мог ее вспомнить? Три года назад она была совсем другой. В каком-то то ли бабушкином, то ли дедушкином растянутом свитере мышиного цвета, в клетчатой юбке ниже колена, с вечно спрятанным за безвкусным простым каре лицом. Не девушка. Слепое пятно на памяти. Да, учились вместе. В одном потоке даже. Но там была такая девушка, как Кристина, и Тих трахал Кристину. А на нее внимания не обращал. Она для него не существовала. Надя. Надежда. Думала о нем. Мечтала о нем. С того самого дня, как впервые увидела на студенческом посвящении, когда старшие курсы ПЭГЭЭСа собрали «новобранцев» под свое крыло: напоить, посвятить в тонкости учебы. И ревновала. И прощала. И любила. Но все молча. Однажды только, уже на третий год этой муки, когда они остались вдвоем в опустевшей аудитории, Тих, потому что ждал Вику с параллели, она, потому что он остался, подняла глаза и затаенно, с залитыми румянцем щеками и ватными коленями сказала: - Я не успела дописать лекцию. Бобер мямлил себе под нос. И все разошлись уже. Вадим, может, я у тебя перепишу последний абзац? Надо же, отличница, с первого курса нацелилась на «с отличием», и вдруг не успела. Но Тих тогда не удивился. Она для него не существовала. А теперь? Ему в начале сентября позвонил Сеня Ларик: «Тишаня, собираемся, если ты, сукин сын, не придешь, я тебя больше не уважаю». Встреча выпускников, значит. Все-таки три года прошло. Гулять решили в гламурном кафе у Никитинки. Там по средам был живой джаз и смешивали настоящую маргариту. С дольками лимона, зонтиком и длинной трубочкой. Тих и сейчас любил в этом кафе бывать. Пришли все те же лица. Сеня, Гарик, выскочившая замуж по большой любви, но готовая вспомнить старое Кристина, светленькая Маша, старые друзья и их новые подружки. А она опоздала. Какая? Изящная. Элегантная. Удивительная. Только его. Тих поддразнил Сеню: «Спорим, что эта девчонка сегодня со мной уедет?». Он дразнил в шутку, а переспать с ней хотел всерьез. Но Ларик посмотрел, толкнул его локтем в бок и сказал: «Да это же Надька Павлова!» А она сказала это свое: - Ты ведь меня совсем не помнишь. Но номер телефона все-таки дала. Это уже после того, как он не отходил от нее весь вечер, ухаживал, а потом, как бы невзначай, попросил: «Может, созвонимся когда». Он позвонил ей на следующий день. Обычная тактика. Чтобы не забыла приятность вчерашних ухаживаний. Весело слушал офф-плей мегафона. Она сказала: - Алло. И он рассмеялся: - Привет, это Тих. - Привет, Вадим. – сказала она. Она вообще всегда называла его по имени. Никогда «Тих». Никогда «Вадик». Только Вадим. - Может, встретимся сегодня? Цветы обещаю. Она помолчала. Помолчала и сказала: - Если хочешь. Но только я не люблю цветов. Что происходило с ним в последующий месяц, Тих помнил смутно. Они стали встречаться. Сначала через два дня, потом через день, потом каждый день. Гуляли по осеннему городу и много говорили. О чем? О какой-то ерунде. Однажды поехали на набережную. Пошел дождь, мелкий, несносный, и они стояли под одним зонтом, обнявшись, и смотрели на воду и на мост. Тоненькие пальцы от холода у нее дрожали, и Тих снял перчатки, сжал ее ладони в руках – хотел согреть. Потом она позвала его к себе. Они курили Мальбару Лайт и пили чай из кружек с жизненными надписями. Она со смехом рассказала о том, как сильно его любила. Тих сказал: «Ого!» В первые дни он просто хотел с ней переспать. А теперь? А теперь он и сам не знал, чего на самом деле от нее хочет. Наверное, чтобы она просто была. Смеялась. Смотрела в глаза. Задумчиво. Устало. Так, как только она одна и умела. С тайной. С какой-то тихой, но восхитительной тоской в глубине внимательного взгляда. Чтобы можно было звонить ей с утра и слушать ее голос, обнимать, дышать с ней одним воздухом, стоять рядом и греть ее руки. Да, теперь он хотел, чтобы она просто была. С ним. А потом она сказала, что больше его не любит, но не против с ним переспать. Так, только ради секса. И слово какое нашла: «перепихнуться». «Ладно», - с неожиданной злобой подумал Тих. Они снова встретились и поехали к нему. В дверях лихорадочно целовались, раздевали друг друга, дрожавшими пальцами расстегивали непослушные, тугие пуговицы. Тих поднял ее на руки и так, на руках, отнес на свой траходром. Специально ради этого случая купил в Тканях шелк простыней. Она легла в этот шелк, обвила его шею руками и поцеловала. Жадно поцеловала. Тих улыбнулся. Двинулся губами от яремной впадины вниз. У нее была бархатная кожа. Чем-то таким пахла, от чего сладко кружилась голова. Тих и миллиметра не оставил без внимания. Он спустился до живота и вдруг услышал, что Надя смеется. Удивленно поднял голову. Она лежала и хохотала. Безудержно. Как сумасшедшая. - Ты чего? – спросил он и растерялся. Она выскользнула, завернулась в простыню, соскочила с постели, все продолжая смеяться, побежала в ванную, чудом угадав нужную дверь. Тих сел на своем траходроме. Он решительно ничего не понимал. Надя вышла через пять минут. Веселые искорки блестели в ее глазах. Она стала одеваться, все еще вздрагивая от смеха. Оделась, подошла, поцеловала его в щеку и сказала: - Извини. Извини. Не могу так. Смешно, правда? – подняла с пола сумочку и ушла. Тих не то чтобы обиделся, нет, но что-то такое случилось. Непоправимое. Он выдержал четыре дня, в которые выучил Онегина почти наизусть. По крайней мере, запомнил по целым главам. В воскресенье утром набрал ее номер. С отчаянием слушал мегафоновский офф-плей. Вдруг не ответит? Но она ответила. Сказала это привычное ему за последний месяц: - Алло. Тих помолчал. - Привет. Это Вадим. – Помолчал еще и добавил: - Тихонравов. - Привет, Вадим, - как обычно ответила она, сделала паузу и спросила: – Ты на меня не обиделся? - Нет. Встретимся сегодня? Она сделала еще одну паузу, в которую Тих бессмысленно смотрел в окно. Город тонул в свете октябрьского холодного солнца. - Извини, – сказала Надя. – Не могу. Дела. - Ладно. Пока, – ответил Тих. - Пока, – безразлично отозвалась она. Никаких дел у нее не было. И Тих это прекрасно знал. И Надя это прекрасно знала. Поэтому, когда он выдавил белую кнопку звонка на стене рядом с дверью ее квартиры, она открыла. Там уже не нужно было ничего говорить. Он не знал, отчего ему так хорошо, а это впервые в жизни он не трахался, а занимался любовью. И запомнил только то, как розовел в полумраке задернутых штор след от шнурка платья на ее бархатной коже, и как приятно было курить после Мальбару Лайт. Тих стрельнул докуренной до фильтра сигаретой в приоткрытое окно, вернулся на старый диван, сел рядом с Надей, кончиком пальца написал у нее на плече «Люблю» и эту надпись поцеловал. Надя не проснулась. Он к ней переехал жить. Потому что она к нему переехать отказалась. Сказала: «Придумаешь тоже». Словом, Тих переехал к ней. Там, чтобы голова кружилась, и земля из-под ног уходила. Чтобы «долго и счастливо и умерли в один день». Чтобы вместе плакать над потерявшим маму медвежонком Умкой, в конце-то концов. А потом она вернулась с работы и весело сказала: - Уезжаю, Вадим. - Куда уезжаешь? – удивленно спросил Тих. - Просто уезжаю, – ответила она и засмеялась. Вадим думал об этом весь следующий день. Он ни о чем другом не мог думать, поэтому думал об этом. И еще думал о том, что не должен ее потерять. Он приехал к ней и сказал совсем уж неожиданное для себя: - Давай поженимся. Так вот и сказал, и сам не понял, что сказал. Но ему показалось, что сказать это нужно. Она подняла на него глаза от проекта, над которым работала, и безразлично ответила: - Я тебя не люблю. Не уважаю даже. Поэтому не вижу смысла. Но это, оказывается, ей для всего нужен был смысл. Тих подошел, обнял, прижался лбом к ее лбу, посмотрел в глаза и сказал: - Ты меня любишь. Я знаю. Просто ты начиталась своего Онегина и хочешь мне отомстить. Но ты же меня любишь. – Он почти плакал. - Не бросай меня, Надя. Ведь я тоже тебя… Но она вырвалась и отрицательно покачала головой. Через два дня она уехала. Потому что так нужно было. Конечно, она его любила. Такая вот сказочка для дураков. И Тиху было плохо. Он не знал, почему ему так плохо, но это впервые в жизни ему стало больно. Так больно, что хотелось умереть, лишь бы не терпеть. Он приехал к Нику, и они вместе докатились адреналином. Потом четыре часа сидели на балконе и смотрели на пешеходный светофор. - Не переживай, Тих, - сказал Ник. - Я и не переживаю, – ответил Тих. Потом они посидели еще час. - Я умею переключать огни, - сказал Ник. - Молодец, - сквозь зубы ответил Тих. Потом они посидели еще два часа. - Не переживай, Вадим. - Ник хлопнул его по плечу. И Вадим в ответ ничего не сказал.