Матрос

Юленька носила дорогие бежевые туфли и дешевую сумку, периодически ненавидела себя, постоянно – свою скучную работу, любила книгу Габриэля Гарсия Маркеса «Сто лет одиночества» и голливудский ремейк испанского фильма Алехандро Аменабара «Ванилла Скай». Она строго зачесывала за уши темные волосы и целыми днями проверяла тексты в справочных файлах программ, которые разрабатывал концерн «Созвездие». Программы были многоуровневыми, файлы – огромными, и Юленька с восьми до пяти, до рези в глазах, просматривала интуитивно понятные указания, как закрыть окно и засейвить полученный в ходе выполнения алгоритма результат. Ее работа заключалась в том, чтобы сравнивать набор с напечатанным на листах А4 техзаданием и исправлять встретившиеся по ходу грамматико-орфографические ошибки и опечатки. На это у Юленьки имелся соответствующий диплом. - Арсенникова, сдай «завод», - кричал ей Валь Иваныч, пробегая через проходной опенсейс дальше, к начальству, короткими прыжками беременного идеями кенгуру. «Завод» означал «Корпоративная информационная система для реализации документооборота промышленного предприятия ОАО «Агроимпульс». ОАО «Агроимпульс» тоннами производил на четырех подмосковных заводах минеральные удобрения для родного сельского хозяйства и крайне нуждался в толковой базе данных, чтобы эти тонны благополучно продавать. Юленька тихо ненавидела бесконечный файл справки, намертво привязанный к «заводу», и с частотой раз в пять минут набирала внутренний телефон «2-79» - интеллигентно отматерить Андрюху Хороводова за то, что он печатал текст левой ногой. Валь Иваныч был добрый, несколько разобщенный ведущий инженер-системщик сорока с лишним лет. Его все поголовно любили, и он всем занимал деньги на месяц. Ему потом отдавали со стыдными глазами через полгода, а он удивлялся, потому что успевал к тому времени совсем про это забыть. Валь Иваныч работал по двадцать часов в сутки, ему ели мозг сотрудники, начальство, заказчики и жена, поэтому он вообще много чего забывал: стек памяти функционировал по принципу LIFO, часто переполнялся и старые записи просто отсекал. Юленька жила на Машиностроителей, 19/41, в маленькой однокомнатной квартирке с видом на осень. В соседях справа у нее была глубокопенсионная, немного выжившая из ума старушка, а слева – какой-то тихий наркоман. Первая читала Юленьке нравоучения, второй никогда дома не появлялся. Он пропадал где-то на Толкучке или на левых квартирах в районе мехзавода и там приобщался к миру кошмаров и грез. У Юленьки был молодой человек, с которым она встречалась два раза в неделю вот уже полгода. Молодой человек любил выпить со своими друзьями «Арсенального» и поиграть в видеоигры. Он был симпатичный, серьезный, но скучный, и сопел, когда они с Юленькой занимались любовью. Она лежала, терпела и думала, что, наверное, фригидна, пока он над ней сопел. Молодой человек обязательно спрашивал: «Тебе понравилось?», и Юленька обязательно отвечала: «Да, конечно». Во-первых, ей не хотелось его обижать, а во-вторых, она верила, что причина скрывается в ней самой. В один из уж совсем невыносимых вечеров начала осени Юленька хотела было покончить с собой, но передумала. Да, жизнь по-прежнему казалась отвратительной и бессмысленной, но ей стало жаль маму. Юленька у мамы была одна. Их папа десять лет назад ушел к другой женщине, исправно платил алименты на учебу дочери, но дома больше ни разу не появился. Мама считала себя виноватой, поэтому Юленьку очень берегла. Бросать маму совсем одну было нельзя. Она и так в жизни ничего хорошего не видела: работа, дочь, дом. Поэтому Юленька решила жить дальше, править файлы справки, материть Хороводова, терпеть сопение молодого человека и пересматривать «Ванилла Скай». А потом случилось то, чего никак нельзя было предвидеть. Тот самый концерн «Созвездие», в котором она трудилась, взялся за разработку информационной системы для рекламного агентства, и рекламное агентство для плодотворного сотрудничества откомандировало им своего дизайнера. Там вроде он должен был привнести в проект дух ранее взятой линии и помочь в совершенствовании креативных идей. Так в пустой и скучной жизни Юленьки появился Ник. Он вошел в проходной кабинет вместе с Валь Иванычем, в светлых джинсах, в черном джемпере под замок и с неземной тоской в пронзительно-голубых глазах. Ник был похож на Курта Кобейна в конце марта 1994 года. Юленька, собственно, не могла знать, что причиной тому были амфетамины, адреналин и десятитаблеточный феназепам. Ник переживал постнаркотическую ломку неудачной любви и первую благодарную влюбленность в Тиха. Все-таки тот спас ему жизнь. Юленька этого тоже не знала, но твердо решила, что прозрачный, словно тень, какой-то ангельски-светло-печальный Ник обязательно гей. Тут нужно отметить, что Юленька с ума сходила по геям. В какую пору беспечной юности и с чего именно началось у нее это странное увлечение мальчиками, которые любят других мальчиков, она не смогла бы точно сказать, но нравились они ей очень выборочно. Так Юленька терпеть не могла трансов, потому что трансы казались ей какими-то потерянными между «за» и «против» людьми. Потом она прочитала у Кона, что статистически нормальные геи тоже терпеть не могли женоподобных мужчин и в партнеры себе искали обычных парней. Юленька, впрочем, не стала долго блуждать в рассуждениях о смене гендерных ролей, феминности и маскулинности. Это ее мало интересовало. Зато ее много интересовали невыдуманные истории про тех мужчин, которые не испытывали тягу к мальчикам с раннего детства, а стали геями по причинам исключительно непонятным. Словом, не из полового генетического влечения, а по сугубо индивидуальной любви. Юленька вообще считала, что можно любить одинаково и мужчин, и женщин. Она верила: это не зависит от наследственности, а зависит только от человека и тех обстоятельств, в которые он попал. У того же Кона Юленька прочитала, что в семьях со старшими братьями младшие очень часто становятся геями, потому что в партнерах ищут ту самую, ныне утраченную братскую любовь. Потом она прочитала, но уже не у Кона, что мальчики геями иногда становятся в период своего тинейджерства, когда бьющая через край сексуальная энергия служит причиной совсем неоправданных желаний: попробовал, понравилось, решил, что теперь все – гомосексуал. Впрочем, подобное происходило не только в юном возрасте. В большинстве историй уже взрослые мужчины с женой, тещей, любовницами и детьми признавались в том, что им давно хотелось необычных ощущений. Они там прямо мечтали, чтобы их кто-нибудь, все равно кто, «крепко отлюбил». Причины, по-фрейдовски, стоило искать в глубинах подсознания, загадочном «оно» и воспоминаниях детства, но Юленька больше склонялась к философии Адлера, чем к философии Зигмунда. Порнографические рассказы про «интимную мужскую дружбу» ей тоже очень нравились. Особенно нравились те, где сволочные непонятные мужики становились беззащитными и понятными. Они там сомневались, страдали, впадали в депрессию, боролись с собой и своими сентиментальными чувствами, а главное любили так наивно и так трагично, что не могли ее не очаровать. Нет, Юленька, конечно, любила почитать и про хастлеров. Ее в свое время поразила история, как один парень, зарабатывавший себе деньги на жизнь именно таким способом, убил клиента за то, что тот оскорбил. Мужская проституция ее тоже интересовала, но меньше и в основном опосредовано. Там был всего один фильм, который ее очень впечатлил, и книга Мисимы, которая очень впечатлила весь мир. Юленька вообще много прочла про геев. На заре туманной юности она имела слабое представление о том, какие они на самом деле. В ее воображение образ «Уйди, противный» мешался с неким страдающим, но сексуально бесхарактерным образованием, составленным пополам из Брайана Молко и того, что было принято называть культурой эмо. Туда еще добавились молодые Брэд Питт и Том Круз , блестяще разыгравшие намек на гомолюбовь в экранизации вампирской книги Энн Райс. Как оказалось, действительность вышла с одной стороны банальней, а с другой стороны интересней. К примеру Цезарь, тот самый Цезарь, который «Жребий брошен!» и «За Рубикон!», был очень даже би. Платоническая Греция и вовсе не видела в этом ничего постыдного, напротив, считала в порядке нормальных вещей. Целая плеяда любимых Юленькой авторов сделала из своей гомосексуальности мировое литературное наследие. Один даже Нобелевскую премию получил. История Нижинского произвела на Юленьку тяжелое впечатление, а вот некоторые признания Толстого очень ее позабавили. Уж кто-кто, но Лев Николаевич! Тут даже не знаешь, с кого на самом деле он написал своего Андрея в «Войну и Мир». Уж если Наташу с себя, то Болконского явно не с женщины. Но Юленька очень уважала Льва Николаевича и дальше не стала размышлять. Словом, действительность, озвученная в гей-прозе сомнительных порталов интернета и мировой литературы очень сильно отличалась от ее наивных представлений. Хотя, понимания не добавляла, зато отзывалась в горле ванильной тошнотой. Горько-сладкой. Запретной. Недоступной. Прямо точь-в-точь такой, какой отозвался Ник. - Я не знаю парня, который не хотел бы оттрахать лесбиянку, - заметил Тих с улыбкой, наугад потушил тлевший Капитан Блэк в кофейной банке и закрыл глаза. - Я не хочу, - серьезно ответил Ник.