Назаирский рыцарь, I
17 мая 2022 г., 03:56
Стоило только прозвенеть утренним колоколам, как доки моментально вернулись к жизни после ночной тишины. В воздухе запахло рыбными внутренностями и гнилью помоев, холодный ветер ударил по запертым ставням и в одном из домов какой-нибудь сонный горожанин наверняка выругался, вставая с соломенного тюфяка. Засновали туда-сюда матросы, погружая на когги последние оставшиеся тюки и ящики, зычно покрикивали капитаны, выползли из своих уголков нищие с ороговевшими черными ногами и умоляющими взглядами, но сонные жители едва ли обращали на них внимание. Последние капли серого мелкого дождя тонули в бурых грязных лужах, небо светлело и блеклые, еще пока неспособные никого согреть лучи солнца играли на морских волнах.
Катришка сидела на нижней ступеньке хлипкого крыльца, поджав ноги, и доедала жиденькую кашу — единственное, что позволяла им бордель-маман по утрам. Она уже вымыла лицо, наскоро протёрла тело мокрой тряпкой, окуная её изредка в таз с водой, и расчесалась стареньким гребнем. Несмотря на то, что нескольких зубцов не хватало, гребень вполне мог прослужить ей еще пару годков. Впрочем, скоро он ей не понадобится, ибо в последнее время она всё чаще замечала на своей подушке целые рыжие пучки, словно кто-то с остервенением выдирал её и без того не слишком густые волосы.
Катришка плакала редко. Большую часть времени она старалась не думать о плохом — не вспоминать о выпавшем зубе, который по традиции был бережно закопан в цветочном горшке с мышехвостом. Или, например, о последнем клиенте, что приходил еще на той неделе и избил её так, что она мочилась кровью несколько дней и молила богов послать ей быструю смерть. Боги не смилостивились и хозяйка потребовала, чтобы она либо выходила работать, либо выметалась из «Хромоножки Катарины» куда глаза глядят — ожидаемый исход, как ни посмотри, ведь шлюха должна исправно трудиться и приносить деньги, а не плакать и жаловаться на жизнь. Сокрушаться по поводу каких-то волос или зубов? У неё были проблемы и похуже, целое море проблем, в котором Катришка беспомощно барахталась и всё никак не могла утонуть, но иногда, по утрам, её словно бы прибивало к тихому безопасному берегу.
Всё из-за кораблей, думала она. Большие, красивые, с хлопающими на ветру парусами — на них можно сбежать отсюда, сбежать от бордель-маман и внушительного долга, от сальных взглядов и грязных рук, от рыбного запаха и всего того, что Катришка люто ненавидела. И зачем задумываться, куда именно ты хочешь уплыть? Куда угодно, лишь бы подальше от Новиграда. Когда-то она хотела попробовать поискать свою родню в Цидарисе.
Корабли заставляли её мечтать и грустить. Отставив в сторону пустую миску и подперев ладонью здоровую, не украшенную синяком щеку, Катришка смотрела, как когги и холки покидали порт и возвращались в него. Смотрела на ящики апельсинов и винограда, робко улыбалась матросам. Очень повезло, что выпавший зуб почти не испортил её, но портили тонкие жиденькие локоны и синяки, которые не удавалось скрыть, разорванный подол и сломанные ногти. Некоторые отвечали на её улыбку, однако в их глазах теплилась затаенная жалость, а иногда они глядели на неё с нескрываемым отвращением — чего еще могла заслуживать шлюха? С сочувствием в Новиграде с давних пор было плохо.
— Ты чего это в такую рань? — Зузя появилась на пороге «Хромоножки» со своей плошкой каши, нечесаная и помятая, словно её всю ночь имели ретивые офирские жеребцы, те, что носят тюрбаны с пестрыми султанами. Хотя их впору было бы встретить в «Пассифлоре», у таких всегда найдется на борту чернь без денег, которая удовольствуется портовыми девками.
— Утро славное, — соврала Катришка, пытаясь хоть что-то сделать со своим несчастным подолом.
Зузя, в отличие от неё самой, выглядела прекрасно — розовый бутончик, ни дать ни взять. Её-то, конечно, вовсе не беспокоили волосы в постели или ноющее тело, а клиенты не распускали рук. Она хорошая, но разве хорошим людям нельзя завидовать?
— По мне так ничем не отличается от вчерашнего — рыба, корабли, опять рыба, опять корабли. Только я о них подумаю, как тут же живот крутит.
— Ты вообще была на корабле хоть раз? — вздохнула Катришка, закатив глаза.
— Не-е, — хмыкнула Зузя. — Я же всю палубу заблюю. Блюющие шлюхи — вещь страшная.
Возможно, плавать на каком-нибудь холке действительно не слишком приятно — соленые брызги со всех сторон, холодно, тошнота одолевает, но если всё это необходимо было вытерпеть ради той, лучшей участи… Катришка была согласна. В конце концов, её жизнь около порта слабо отличалась от тягот путешествия по воде. Плохонькое, покрытое прорехами одеяло не могло спасти от мерзнущих, синюшных ступней, а в редкие перерывы она сидела на причале и терпела издевательство буйной стихии, когда очередная высокая волна с плеском обрушивалась на неё и мочила платье. И это было хорошо, почти прекрасно, ибо Катришка сразу же представляла себя на борту какого-нибудь когга со звучным именем вроде «Львица Калантэ» или менее пафосным, например, «Весёлая вдовушка». Она спросила бы капитана о том, куда идёт его славный корабль, и при слове «Цидарис» её сердце забилось бы так, как никогда ранее, даже в первые годы работы в борделе, до побоев и издевательств.
— И думать забудь о том, чтобы уехать, — сказала Зузя, словно бы прочитав её мысли. — Мадам тебя не отпустит.
— Отпустит, — возразила Катришка. — Когда у меня выпадут последние волосы и какой-нибудь пьяный обмудок выбьет мне еще пару зубиков — отпустит.
— Скорее уж отдаст на забаву ребятам из «Теней прилива» — за неуплату долга. Не всё ли равно, какая у шлюхи морда, если ей по-прежнему можно вставить? А без зубов, говорят, и укусить не посмеет — чтобы оставшихся не лишиться.
— Иногда я не пойму, правда ли ты такая жестокая или просто шутишь.
Зузя, постарше и поопытнее, знала о здешних порядках больше неё и куда глубже разбиралась в хитросплетениях новиградского преступного мира. Нам повезло, что мадам держит бордель не в Обрезках, иногда говаривала она. Катришка была с ней согласна. Ей не хотелось бы жить в вечном страхе перед бравыми ребятами Ублюдка Младшего — уж лучше пираты, чем они.
— Гляди-ка, «Хвостоног» вернулся, — заметила Зузя, ткнув пальцем куда-то в воздух. Катришка без особого интереса проследила за тем, куда она показывала, и увидела легкий двухмачтовый когг, выплывший внезапно из густой утренней дымки над гаванью. Голубая роза на желтом знамени выдавала выходцев из Назаира. Судёнышко, видно, потрепали осенние штормы — казалось, что оно вот-вот потонет, изорванные паруса наскоро попытались залатать тем, что нашлось в трюме. Искусно вырезанную фигуру водяного на носу, сжимавшего в перепончатой руке трезубец, изрядно погрызли черви. Его застывшие глаза смотрели грозно, но Катришке почему-то казалось, что из самых зрачков в любой момент полезут личинки ненавистных червей, которые будут стремительно расти и пожрут всё до последнего кусочка, до последней нитки. И всё же корабль держался и большинство из его команды, если не вся, осталось в живых. Они как раз собирались поставить сходни. Назаирцы, бледные и молчаливые, выгружали на берег немногочисленный товар, а поспешившие к ним таможенники лихорадочно шелестели бумагой и перьями, как будто им самим больше всех это было нужно.
— «Хвостоног»? — переспросила она.
— Ты, подруга, вечно где-то в облаках витаешь. Он уже в третий раз сюда заходит.
— Тогда почему ты так ему удивляешься?
— Потому что слушаю болтовню мужиков, пока ты отсыпаешься у себя на чердаке. В Назаире люди бунтуют против Чёрных, не хотят им налоги платить — вот я и думаю, что тут делает их корабль.
К сходням подошёл высокий незнакомец в истрепанном плаще. Под тканью, которой поигрывал озорной морской ветер, проглядывали исцарапанные темно-синие латные пластины. Треугольный щит покачивался за спиной, на черном поле пестрели три ярко-красные царапины. Изрубленный, покорёженный, тот представлял собой жалкое зрелище — с таким никакой уважающий себя боец не выйдет ни на ристалище, ни в простой бой. Щит следовало бы заменить или хотя бы нанести краску заново, но хозяин его как будто бы не замечал изъянов — он шёл уверенно, широкими шагами, почесывая щеку, заросшую бородой цвета соли и перца. Сапоги хлюпали по лужам из помоев, которые обычно всякий уважающий себя горожанин избегал, не желая пачкать обувку.
— Это рыцарь? — приподняла брови Катришка.
— Не первый день его вижу, — Зузя доела кашу и от души хлопнула себя по животу. — Не пялься так на него, этот шлюх не любит.
— Откуда ты знаешь?
— Да я как-то улыбнулась ему, а он мне в ответ такой оскал состроил, что больше в тот день улыбаться не хотелось. Не знаю, может, ему мальчики нужны, но каждое утро, когда прибывают посудины, он здесь. Ходит только на назаирские корабли — вот я и зову его назаирским рыцарем. Хотя на рыцаря он не шибко-то похож, всё больше бандит или еще кто.
Иногда случается, что рыцари похожи на бандитов, а бандиты — на рыцарей. Катришка, которая не умела читать, но наслушалась за всю свою жизнь самых невероятных историй, верила в эту простую истину. За сколами и царапинами она видела добротную сталь, щит в её воображении пестрел более яркими красками — дубовый и настолько тяжелый, что удержать его смог бы не всякий. Однажды один кузнечный подмастерье купил её на часок и, пока она ублажала его ртом, рассказывал ей о том, как ковать клинок, какие щиты добротные, а какие ненадежные. Он говорил, что липовая древесина легкая, но совсем непрочная, зато ясень при правильном обращении мог выдержать самые сокрушительные удары кистенем или шестопёром. Катришке тогда казалось, что после всего времени, проведённого с клиентом, она и сама сможет делать щиты, однако когда она вышла из комнаты и села в бадью с водой, то обнаружила, что почти всё забыла. Странно, все эти воспоминания всплыли в её голове именно сейчас, глупые и ненужные.
— Наверное, он хочет уехать в Назаир, — тихо сказала она, наблюдая за незнакомцем. Тот о чем-то говорил с капитаном, всего несколько секунд постоял около сходней, прежде чем отступить, пропуская вперёд матросов.
— Сейчас-то, пока там поднимают на остриях копий всех кого ни попадя? — Зузя цокнула языком. — Если это правда, то он — идиот. Я слыхала, что в Назаире ничего нет, кроме бесплодных земель на востоке да какого-то озерца, на которое все почему-то чуть ли не молятся, а богачи строят вокруг него свои дворцы. Ну и цветочки эти бесполезные, такие же, как на их стягах.
Тебе просто никто не дарил цветов, подумала Катришка. Конечно, ей тоже не доводилось получать голубых роз, да и цинизм, рано или поздно проглядывавший в каждой шлюхе, призывал относиться к таким дешевым жестам с презрением, но она была женщиной. А женщины без внимания, как известно, дурели — все без исключения. Как мало им порой было нужно, чтобы хоть на мгновение почувствовать себя счастливыми даже среди грязи, нищеты или под очередным потным телом.
— В Новиграде тоже ничего нет, — нашлась с ответом она. — Только крысы, вонь и дрянные людишки. Вот он, небось, и бежит от этого.
И много, очень много денег. При должной смекалке даже последний нищий мог бы князем стать, но жадных всегда было больше, чем умных. Кому-то же и вовсе не дано будет при всем своем усердии достичь высот, ибо если каждый будет стремиться к пуховым перинам и сладким винам с фруктами — кто эти фрукты вырастит? Кто будет ублажать знатных господ, уж не их ли жёны, те, что с каменными лицами сидят на приёмах и целуют любовников за тяжелыми шторами? Нищета нужна. Бедность необходима. Точно так же будут нужны и портовые шлюхи.
Странный тип с потрескавшимся щитом не мог изменить её жизнь к лучшему, а если бы мог, то не сделал бы этого — у него и своих дел по горло. Капитан назаирского когга что-то сказал ему, усмехаясь и скрестив руки на груди, поверх замызганной туники. Рыцарь помрачнел. Рожей он был вылитый бандит, со шрамом на щеке, который ближе к скуле разветвлялся на две линии, похожие на притоки большой реки. Тоже назаирец? Они прославились на весь континент разбойничьим нравом. Печать нечистых дел на их лицах нетрудно было разглядеть. Глаза рыцаря, похожие на два кусочка свинца, взирали тяжело и грустно. Её это изумило — головорезы так смотреть не могли.
Он вдруг обернулся к ним, как если бы почувствовал спиной их с Зузей любопытные взгляды.
— Как ты думаешь, — фыркнула она, — подойдет?
— Вряд ли, — покачала головой Катришка, после зачем-то добавив: — Ему тоскливо, а когда мужик тоскует, то ни одна шлюха не поможет.
— Ишь ты, умная какая, — Зузя поднялась с крыльца. — Тебе о мужиках известно меньше половины из того, что знаю я. Потоскует часок и пойдёт искать девку — если не сюда, так в Золотой Город или на Путь Славы. Только подцепит там какой-нибудь щефилис и не видать ему впредь ни пизды, ни жопы.
— Может, сифилис?
— Да хоть понос с золотухой, ни монетки от него не получим, говорю тебе. К тому же страшный он какой-то. Вместо того чтобы трахаться, такие шлюх метелят в кровь. Хочешь еще один выбитый зуб, милая?
Катришка всей душой желала заматереть, быть похожей на Зузю, но внутри неё жил маленький белый кролик, который умел только трястись от страха при виде занесенного кулака. Она хотела возразить, хотела распахнуть лиф платья и выхватить прятавшийся между грудей ножик, предъявить его как некое доказательство, однако в тот миг бледные и покрытые синяками руки не принадлежали ей. Разум видел слабые кроличьи лапки, беспомощно болтающиеся в воздухе, без когтей, с мягкой шерсткой. Она представила, как назаирский рыцарь платит бордель-маман положенные двадцать крон и берёт её за эту белую лапу, ведёт за ширмы, к узкой койке, чтобы зарубить своим огромным мечом. Да что уж там рубить — ему хватит одного удара. Язык отнялся, ноги сделались ватными, когда она попыталась встать со ступеньки и нечаянно спихнула на землю пустую плошку из-под каши.
— На твоём месте я бы повесилась, — заметила Зузя как ни в чем не бывало. — Хорошо, когда баба может разжалобить глазками кого угодно, но шлюх не принято жалеть, а ты только на это и годишься. Если не отдашь мадам деньги — дальше будет что-то похуже, чем смерть.
Без тебя знаю, хотелось огрызнуться ей. Вместо этого она лишь вымученно улыбнулась.
— Если бы у меня на это смелости хватало…
Зузя ушла за дверь, устав мёрзнуть, а Катришка осталась следить за назаирским рыцарем — так же, как он следил за ней. Бледное болезненное лицо едва ли удостоил взглядом, темным и пристальным — спустился ниже, почти так же, как делали все мужчины, которых ей доводилось встречать. Белые груди были крошечными, но почти вываливались из глубокого выреза лифа. Катришка демонстративно ослабила шнуровку, отвела ткань в сторону, давая полюбоваться розоватой бусиной маленького сосочка. Как говорится, у нас товар, а у вас купец. Если рыцарь все же решится купить ее, она бросится ему в ноги и станет его рабыней — лишь бы только увез в свой Назаир тайком, лишь бы спас её от петли, в которую Катришке лезть по своей воле не хотелось, но она уже будто бы затягивалась на нежной тонкой шейке.
В какой-то момент она даже представила себя его женой. Большой ли замок, запущенная ли конура в одной из прибрежных деревенек в Цидарисе — они везде были бы счастливы, приспособились бы, выжили. В худшем случае она бы могла чистить рыбу и варить похлебку с крабами, а он бы охранял какого-нибудь надушенного дворянина или дрался бы за чужие интересы на чужой земле, чтобы после всегда возвращаться к ней здоровым или раненым. О том, что там же рыцарь, вероятно, и погибнет, она не думала. Катришка перевязывала бы его, не жалея мази с лепестками белого мирта, обмывала и растирала ноги после долгих переходов или езды, подстригала его бороду с проседью и чистила доспехи. Конечно, иногда у него, как у всякого мужчины, будут и плохие дни — когда ему не понравится её стряпня, когда он откажется от её заботы и уйдёт в лес на охоту, не возвращаясь ни под утро, ни к следующему вечеру. Это можно пережить, их горести окажутся ерундой по сравнению с новиградским житьем-бытьем. Она найдёт способ изгнать тоску из его глаз.
Вонь каналов усиливалась по мере того, как воду нагревало солнце. Через них горожане перекинули несколько деревянных мостиков, покрытых илом и почерневшими водорослями, а внизу плескались масляные грязные волны. Рыцарь больше не обращал на Катришку никакого внимания. Он глядел, как реет на мачте «Хвостонога» стяг с голубой розой — казалось, ничто более в эту минуту его не интересовало, даже женские прелести, какими бы они ни были. Не случится никакого чудесного спасения, не будет домика на берегу, в котором пахло бы свежеиспеченным хлебом. Она была не нужна этому человеку — ни в каком смысле. Рыцарь пришёл сюда, чтобы посмотреть на когг, а не на её грудь.
Боги, подумалось ей, как страшно порой чувствовать, что твои надежды разбиваются вдребезги.
***
Рассматривая бухту, он опять с горечью вспомнил Муредах. Озеро приснилось ему сегодня ночью, в темной поверхности отражались горные пики Амелл — очень близко и в то же время очень далеко. Он бросил камень, пустив по воде несколько кругов, и очертания роскошных летних резиденций, утопающих в зелени, утратили четкость. На мгновение даже показалось, что достаточно было нырнуть поглубже — а там, на самом дне, окажется перевернутая реальность, все те же дворцы, поросшие мхом, и их обитатели с хвостами вместо ног. Даже пахло иначе, чем у моря, горный воздух пьянил, и небо… Небо во сне казалось бесконечным. Рубиново-красная полоска заката размывалась в том месте, где соприкасалась с синевой. Цвет наших роз, подумал он. Любой назаирец согласился бы умереть, созерцая это великолепие. «А может, только я бы и умер. Не в жаркой битве, взмокший и с мечом наперевес, нет. Там, в мягкой траве, у воды. Трусливо и тихо…» Рыжая шлюха с жиденькими волосами сидела на крыльце борделя и пялилась на него, как голодный котёнок — хотела его оставшиеся медяки, его ничего не стоящие орены, которые никто не хотел принимать. Она хотела всего, эта жадная, избитая потаскушка. Мысль эта почему-то разозлила не на шутку. Бросив наблюдать за тем, как разгружался на пристани «Хвостоног», он приблизился к крыльцу. В двух красных фонарях над дверью давно прогорело всё масло и они покачивались с тихим скрипом на ветру. — Ты свободна? Он не будет её трахать — всего-то еще немного подпортит личико, дабы больше не смела пялиться на потенциальных клиентов так, будто они ей что-то должны. Нет. Никому он ничего не должен, ему это повторяли с детства, внушали, как он теперь самому себе внушал, что со дня на день назаирские корабли принесут на своих парусах добрую весть. Пока в порту стоял только «Хвостоног», а его беспечный капитан, покуривая трубку, поведал о том, что восстание понемногу захлёбывается. В сердце будто бы ткнули ножом и хорошенько провернули трижды. — А то не видишь, — шлюха кивнула на расшнурованный корсаж. — Да черт вас, шалав, знает — вы же привыкли перед каждым сиськами трясти. «Хотя тебе и трясти-то почти нечем». — Двадцать крон, — сказала она, поднимаясь со ступеньки. — И чтобы без побоев. Он присвистнул. — Дороговато берёшь за такой товар. — Не я беру, — рыжая вздохнула, — мадам так говорит. Нет денег — нет секса. Он увидел дыру от выбитого зуба в самом уголке её крохотного рта, пока она болтала. Надорванный подол обнажал покрытое синяками бедро, худые ноги, маленькие ступни, которые могли бы уместиться в его ладонях. Волосы росли на голове странно, какими-то пучками, а где-то и вовсе их не было. Понятно, почему просит не бить. Когда-то она, наверное, была красавицей. Двадцать крон лежало у него в кошеле, но рука до них так и не дотянулась. — Передумал. Лучше на улицах подешевле поищу. Последние монеты уйдут на оплату комнаты в «Золотом осетре», а дальше… Дальше придется выкручиваться, как всегда. Он и без того задолжал хозяину, а недавно напился так, что разнёс половину таверны, набил морду нескольким завсегдатаям и проткнул ножом руку одному человеку так, что тот по слухам слёг с жуткой лихорадкой. Шлюха закатила глаза — больше она ни о чем не просила его своим взглядом. — Ну, иди, ищи, сир Царапка. До него дошло не сразу. — Пьяная ты, что ли? — Ага, — засмеялась она, — как стеклышко. Пьяная и нетраханная. — Видел я тут одного блохастого пса — можешь ему подставить свою дырку, и такая сука сгодится для случки. Царапка, наверное, из-за красных полос на щите, но с чего она решила, что он — рыцарь? Впрочем, женщины всегда были не слишком умными созданиями, для них любой мужик в латах и со щитом подпадал под эту категорию. Его прадеды, деды и отец предпочитали иное слово — раубриттер. Таможенники рассматривали содержимое ящиков с «Хвостонога». Следивший за ними капитан заметил его, проходящего мимо, и окликнул: — Мы будем здесь еще дня три, наверное. Если передумаешь — для земляка всегда найдется гамак в трюме! Одна часть его порывалась согласиться на заманчивое предложение, но язык прилип к нёбу и пришлось ограничиться кивком. Капитан, должно быть, и не понял, что это означало — желание взойти все-таки на борт или знак того, что о его предложении помнят. Он казался хорошим мужиком, этот капитан. Говорил, что высадит его в укромной бухточке, даст наводку на своего двоюродного братца, у которого можно будет взять лошадь и по скрытым тропам, через каменистые равнины, добраться до предгорий Амелл — и только оттуда его путь будет известен лишь ему самому. Куда податься? К разбойникам, засевшим среди скал, в сырых пещерах? В какой-то мере они были его братьями, но братьями, забывающими о родстве в тот момент, когда демонстрируешь им слабость. Они поймут, в чем дело, не вчера ведь родились. Заклюют его, как голодное вороньё, их насмешки будут колоть как шершневое жало снова и снова, впрыскивая яд стыда. Нет, ни за что, никогда в жизни. Безрассудная храбрость его земляков заслуживала уважения, но подражать им? Это самоубийство. Я так устал, подумалось ему. Солнце давно взошло, крики чаек будили последних заспавшихся обитателей доков, а в животе бурчало при виде выложенных на лотках рыбин, крабов и связок водорослей. Когда-то ему доводилось пробовать похлебку с морским огурцом и икрой. Оценить её высоко язык не повернулся, кушанье оказалось странным, но сейчас он отдал бы за миску что угодно. — Купи устриц, милсдарь! — выкрикивал отиравшийся рядом мальчишка. Такой же, как множество других в славном городе Новиграде, с весьма незавидной судьбой — либо станет ходить в море, как отец, либо пойдёт в банду. Назаирский рыцарь взглянул на улов, приметил самую маленькую устричку. — Сколько за эту? — Три кроны, — сорванец протянул грязную ладонь. — Денежку вперед. Новиград — город наглецов. Дети здесь чуть ли не с младенчества учатся требовать своё так, что не всякий взрослый найдёт что возразить. С другой стороны, требования у них нередко бывали справедливыми, да и не мальчишка, в конце концов, устанавливал цену за устриц. Но он всё же решил проверить. — Многовато. Она же крошечная, с твою руку, — хмыкнул назаирец. — Тогда зачем она тебе? — мальчишка приподнял брови. — Здоровый такой, а ешь мало. Купи большую, вот эту — клянусь, до вечера жрать не будешь. «Я бы купил, но в кошеле у меня гуляет ветер и веселого перезвона монет что-то не слышно». — Почём? — Восемь. Устрица хоть и была поувесистее предыдущей, но на такую цену явно не тянула. В любом порту на его родине их можно было купить кроны за две, сбрызнуть лимоном и почувствовать сытость уже после трёх штук. Нильфгаардский император, победоносно прошествовав со своей армией по полям из голубых роз, ввёл в Назаире в качестве валюты свои треклятые флорены. Наверное, за восемь солнечных монеток он мог бы скупить у мальчика всю тележку. — Куда тебе столько золота? — А разве это много? — удивился сорванец. — Я думал, для рыцаря восемь крон — гроши. Ты же рыцарь? «Еще один. Может, у меня с лицом что не то?» — Наёмник, — в его случае это звучало правильнее. — Не рыцарь. — А щит ты с мертвяка снял, да? — глазки у мальчишки восторженно заблестели. — Ты убил какого-то рыцаря и взял его вещи себе? — Это мой щит, сопля. Я его получил еще когда твоя мамка, небось, под стол пешком ходила. Подарок. А теперь я притворюсь, что не слышал от тебя дурацких вопросов. Давай торговаться. — За устрицу? Экий же ты бедняк. Бедняк, верно. А ведь когда-то, будучи таким же ребёнком, он ездил в замок у берегов Муредаха и мог потребовать у слуг что угодно. Отец с усмешкой говаривал, что впервые это оказалась бутыль крепкой медовухи, привезённой со Скеллиге. Вот откуда, стало быть, росли корни у его постоянного пьянства. — Пять крон, — предложил он. — А еще ты дашь мне какую-нибудь мелкую мидию — потому что сам знаешь, что твои устрицы даже столько не стоят. — Помилуй, добрый человек, — затянул мальчишка, видимо, уже привычную песенку. — Мы и сами с папашей небогаты. Мамка моя давно умерла, а я помогаю как могу. Не найдется у тебя, что ли, хотя бы шести крон? Он недоедал — по щуплому тельцу было заметно. Тонкие ручонки висели вдоль тела, спускаясь даже пониже бёдер, лицо грязное, на голове словно птицы свили гнездо. Будь у этого сопляка мать, он выглядел бы иначе. Что-то в его светло-серых глазах начисто лишало уверенности. Все дети умели смотреть именно так. Но потом назаирец вспомнил, что даже детям в Новиграде доверять не следует. — Пять. И мидия в придачу. Мальчик вздохнул и отдал ему крупную устрицу, затем наклонился, чтобы выхватить из тележки небольшую раковину. Монеты с тихим перезвоном упали в маленькую ладошку. — И что, так просто? Не станешь реветь, канючить? — не сдержался он, вскрыв моллюска ножом и с жадностью выковыривая содержимое. На него посмотрели пугающе взрослым взглядом. Эти серые глаза принадлежали не ребёнку. Назаирец отвлекся, чтобы выбросить опустевшую раковину — зажмурился от удовольствия, чувствуя, как склизкий холод в желудке сменяется на сытое тепло. Когда же он обернулся, мальчишки с устрицами рядом уже не оказалось. На размытой после дождя земле, где время от времени попадались рыбьи чешуйки, отвалившиеся клешни и точно такие же пустые половинки раковин мидий, не осталось даже следа от колёс. Был — и тут же исчез. «Он расскажет отцу о наёмнике, который шатается в порту без дела и отказывается платить за товар. Сначала папаша воспитает его кулаками, а потом и сам выйдет на охоту с тесаком — по-другому здесь и не бывает, этот урок ты уже выучил. Ходи и оглядывайся почаще». Доедая устрицу, он вернулся в доки. На крыльце «Хромоножки Катарины» было уже пусто, видно, рыжая шлюха смылась к себе в логово или нашла первого клиента. Фонари всё так же тихо поскрипывали, а в гавани разгружались только прибывшие суда — из Цидариса, Вердена… Даже парочка нильфгаардских холков. Они пришвартовались чуть поодаль от прочих, две темные сестры с вышитым на парусах солнцем — зловещий знак. Разумеется, Черные не могли знать, кто он такой, а даже если бы и узнали, то последствия от этого были бы минимальными, но рядом со всем нильфгаардским ему было неспокойно. Их непроницаемые лица, их черная одежда, в которой они буквально изжаривались в знойные дни, их молчаливые стражи у резиденции посла в Золотом Городе — как-то раз приходилось выполнять там работёнку и краем глаза увидеть… Все южан презирали, ненавидели и побаивались одновременно — еще до того, как их сапоги начинали топтать родные поля. Он знал, что это такое. Он сам видел. «Если назвать капитану своё имя, он примет за чистого нильфгаардца — и только говор, может быть, выдаст обратное. Впрочем, не все они задумываются над такими вещами. Он мог бы пригласить меня в свою каюту, дать мне выпить и закусить, а я мог бы выпустить ему кишки и забрать его кораблик себе. Кораблик и команду. Держу пари, чистых нильфов среди них раз, два и обчёлся». Разодетый в черный бархат вельможа и писарь стояли на мостике, негромко обсуждая что-то своё — с такого расстояния нельзя было понять ни слова. Команда уныло проверяла канаты и парус, слонялась туда-сюда, и по их разрисованным рубцами голым спинам он сразу догадался о том, что эти люди были рабами. В Нильфгаарде не найти невольника без единого шрама — редкое исключение, пожалуй, господские игрушки, выучкой которых положено было хвастаться на роскошных приемах. Остальным везло меньше. Он пялился на эти кривые полосы, на следы ярости их владельца, и думал о восстании на своей родине — представлял, как гордый народ заковывают в цепи. «Хвостоног» весело чуть приплясывал на волнах. Назаирец обернулся к нему, остановившись на мгновение, но к сходням так и не пошёл. А ведь ему хотелось, чудилось на мгновение, что он способен на это — способен сломать самого себя. Надушенный дворянин окликнул его на своём диалекте, сойдя на палубу: — Эй, ты, нордлинг! Ищешь где подзаработать? Он недоуменно моргнул, хотя понял всё до последнего слова. — Мой господин говорит, — перевёл стоявший рядом писарь, — что для тебя найдется работа. Покрытые шрамами рабы продолжали трудиться, но ему показалось, что все они разом как-то напряглись, точно предупреждали его. Их худощавые, поджарые фигуры при ближайшем рассмотрении оказывались почти иссохшими, людей мало кормили. — Грести не стану, — предупредил он сразу, — да и у тебя своих гребцов хватает. Отощавших, слабых, живых мертвецов. Капитан явно воспитывал их, но перетрудился. Писарь перевёл нильфгаардцу ответ и тот засмеялся, сверкая золотыми зубами. — Скажи этому варвару, — произнес он, словно пролаял по-собачьи, — что его мускулы могут понадобиться не на борту «Алисанны», а в другом месте. Спроси, как хорошо он владеет своим мечом. Интересно, сколько еще пришлось бы ему доплатить за то, чтобы навестил меня в каюте вечерком… — Господин интересуется, какой из тебя воин, — продолжал писарь. — Он также хочет знать… — Идиот, дальше переводить не надо, — резко одернул его дворянин. — Спроси варвара, захочет ли он драться за меня и во имя Великого Солнца, и за нашего милостивого императора Эмгыра… Нет, про императора молчи — они его недолюбливают. Назаирец молчал, слушая их, казалось, абсолютно бессмысленный для него говор. «Хотят считать меня нордлингом — пускай. А бои… Что ж, если это не из тех, где после поражения тебя заковывают в цепи и лишают прав — попробовать стоит, денег-то почти не осталось. На аренах я как-то уже дрался…» — В общем, — кашлянул писарь, — меч у тебя для красоты висит или ты им пользоваться умеешь? — Я думал, по мне видно, — мрачно усмехнулся он. Рослый, почти под два метра, с широкими плечами и бычьей шеей… Впрочем, далеко не всегда здоровяки с двуручными клинками побеждали в бою тех, кто был помельче и проворнее. Как ни крути, два рубящих удара в пустоту становятся ничем против десятка смертоносных уколов. Но неповоротливым он не был. Многие в своё время на этом ошиблись. — Господин прибыл в Новиград по торговым делам. Ему хочется развлечься на подпольных боях — и ты станешь его чемпионом. Получишь свой мешок золота, девок или парней и прочие почести. — А если проиграю? Нильфгаардец довольно хмыкнул. — Скажи варвару, что бои будут насмерть. Если он выронит меч — больше уже не встанет. А лучше солги, чтобы штаны не обмочил. — Мой господин говорит, что в случае проигрыша денег тебе не заплатят. Уйдешь битый и с пустым кошелем. «Что ж, если меня и впрямь убьют — значит, мне никогда не суждено было вернуться в Назаир и увидеть его свободным. Это станет наказанием за трусость, честным наказанием. Если же выиграю, то попытаюсь забыть обо всем. О восстании и о том, как сам хотел в нём участвовать». — Где я могу встретить твоего господина вечером? — спросил он.***
— Я так устала, — вздохнула Зузя, забираясь в соседнюю бадью и стирая тряпочкой семя с ягодиц. Она только что вернулась от последнего клиента, вся в апельсиновом соке, сперме и с мешочком, набитым кронами. Близилась ночь, тонкий ломтик полумесяца поднялся над доками, гомон порта и окрики торговцев рыбой давно стихли — казалось, даже характерный запах с рынка перестал быть таким навязчивым, въедающимся в одежду. Одни шлюхи отдыхали, нежась в теплой воде, а другие только заступали на свою смену. Мадам всегда говорила, что залог довольного клиента — это такая же довольная выспавшаяся девочка, надушенная, с закрашенными синячками и сытая. Она не умыкнёт из-под носа очередного посетителя лишний фрукт из вазы и получит куда больше, чем могла бы рассчитывать. Хорошо ходить в любимицах у бордель-маман, да только Катришке всегда везло меньше, чем она того заслуживала. — Что, притворяться надоело? — фыркнула она, запуская мокрую пятерню в свои волосы. На удивление выпавших рыжих прядей почти не было. — Твой писк даже на улице слышно. — Ну и что? Мужикам он даже по душе — это лучше, чем если бы под ними валялось молчаливое бревно. И потом, шлюхам ведь тоже иногда нравится, верно? У тебя был мужик, после которого ты на простынях валялась без сил и мечтала, чтобы он пришёл еще раз? Или хотя бы такой, с которым ты бы сама переспала, не за деньги? Катришка намылила грудь. — Нет, — сказала она. Деньги в её ситуации были важнее всего остального. — А у меня бывало, — Зузя блаженно прикрыла глаза и опустилась в воду по самые плечи. — Знаешь, даже работа становится не в тягость. Только ждать бы его и ждать… — Надеяться, что он тебя спасёт от такой жизни, да? — яд сам собой просочился в её голос. — Я думала, ты уже большая девочка, Зузя. — Мне не нужно, чтобы меня спасали. На кой черт? Главное, чтобы любил — и всё. Не слишком-то надейся на мужчин, милая, а то можно очень скоро вернуться обратно в «Хромоножку». Или вообще не вернуться. Невозможно было не согласиться с этими словами. В глазах назаирца, подошедшего к крыльцу, когда она уже собралась было уходить, Катришка видела что-то недоброе, что-то очень нехорошее. Он бы купил её и свернул шею, если бы она не начала дурачиться. Дурные шлюхи обыкновенно никому не по душе. Наверное, Зузя и впрямь была права — это садист, убийца, жуткая тварь в теле человека. Как она вообще смела надеяться, что спасение будет исходить от него? — Зузя… — вдруг робко позвала она, надеясь, что подруга не слишком обиделась на её язвительные слова. — М-м? — та не открывала глаз, нежась в воде. — Не могла бы ты дать мне в долг немного? Нелегкая просьба, застревающая в горле. Кинжал, всякий раз проворачивающийся у неё в кишках. Она встряла в один долг и, дабы из него выбраться, хотела влезть в еще один, но на свободе выплатить его будет гораздо легче, разве нет? Возможно, она могла бы даже… Зузя читала её мысли как открытую книгу. — Нет, — коротко ответила она, глотнув кислого вина из деревянной чаши. — Почему? — сорвалось с уст Катришки слишком отчаянное. — Ты меня за дуру держишь? Дать тебе откупиться и упорхнуть, чтобы искать после как иголку в стоге сена? — Я всё верну, обещаю тебе. «И на что ты только рассчитываешь, идиотка? Лжёшь так неумело, что даже ребёнку понятно — ни кроны ей от тебя не видать». — Будь мы какими-нибудь большими господами, — протянула Зузя, — я взяла бы с тебя какую-нибудь бумажку за это. А в назначенный срок, если бы ты не вернула деньги, наняла бы хоть всех Златорубов, чтобы они скрутили тебя и бросили в каналы, на поживу крысам. Ребята из Теней тоже не против таких забав. — Но мы не большие господа… — Да, мы — обыкновенные шлюхи. Трахаемся с теми, на кого маман покажет пальцем, за горсточку монеток. Но зато нас кормят, есть теплые постели и много чего еще, что ты ни в грош не ставишь. А стоило бы. — Не могу. Не по мне это — я давно уже знала… — Если ты от пары синяков хныкаешь как сопливое дитё — как ты будешь жить одна? Думала об этом? Хватит, хотелось взмолиться ей. Перестань унижать меня, перестань тыкать меня носом в то, что и мне самой прекрасно видно, прекрати лишать меня надежды. Нет, она не позволит Зузе невольно объединиться с этим мужланом, у которого царапины вместо герба на щите. Который предложил ей лечь под первого же блохастого пса. — Ты же в борделе как цветочек в садике у какой-нибудь богатой дуры, — продолжала Зузя. — Тут хотя бы мадам защищает, а за этими стенами тебя убьют в первом же проулке или изнасилуют, а потом убьют. Или изнасилуют, а потом брюхо вырастет и ублюдок на свет появится. Хороша судьба, как же. — Это уже не твоё дело, — беспомощно попыталась защититься она. — Дай мне откупиться, а потом уж я тебе всё верну, да еще с горкой. Зузя постучала ноготками по ножке чаши. — Я слишком долго живу на этом свете, чтобы верить по щелчку пальца. Хочешь денег? Займи в банке Вивальди и будет тебе счастье. А на меня так не смотри. Я не стерва, милая, но и костьми за других не лягу. Вода внезапно показалась Катришке ледяной. Она выбралась из лохани, чистая, но вся в мурашках, бледная и худая. Зузя бросила на неё взгляд, который, по всей видимости, должен был выражать сочувствие, но на самом деле это была лишь еще одна искусная ложь. Никто в Новиграде не поможет тебе за «спасибо». Даже жрецы Вечного Огня — и те требовали молитв и истовой веры в обмен на еду для жителей Обрезков. И правда, зачем тратить деньги на тех, кто впоследствии не примкнёт к твоей пастве? Они рассчитали все точно, дельцы чертовы. В их с Зузей комнате было чисто, одинокая засаленная свечка капала воском на подставку. Густой травяной аромат витал в воздухе — так пахли разномастные крема и мази от синяков, которые она наносила на тело. Катришка села на край нехитрой постели, собранной из набитого соломой тюфяка и шерстяного одеяла. На этом ложе она клиентов не принимала, иначе ей никто ни медяка бы не заплатил за клопов и холод, кусающий между лопаток — для работы существовали места получше, кровати, выделенные мадам на верхних этажах. Её тюфячок сейчас казался очень уютным и мягким, а подушка, заслуженная тяжким трудом в виде раздвигания ног перед матросами и прочей чернью, так и манила к себе. Катришка наклонилась, прилегла, поджимая под себя тоненькие ножки… И вдруг принюхалась, принялась мять подушку пальцами, елозить носом по поверхности, как собаки ищут след. Только она-то собакой не была. Однако её обоняния хватило на то, чтобы уловить запах несколько другой, до этого прятавшийся среди прочих. Он разливался по её подушке, поначалу едва заметный, но если уткнуться лицом посильнее, то закружится голова. Бесчестная хитрость, боль и слёзы при виде выпадающих с головы рыжих пучков, долгие часы, проведённые в горячей воде — она оставляла комнату незапертой, зная, что Зузя где-то рядом и скоро вернётся… Катришка поднялась, прошла через всю комнату к соседней лежанке, около которой стоял простенький туалетный столик. Множество флакончиков и баночек не испугали её. Пальцы дотронулись до одного, затем до другого. Она осторожно вытягивала пробки, подносила очередной флакончик к носу и вдыхала глубоко, прикрыв глаза, словно смаковала аппетитное блюдо еще до того, как положить в рот первый кусок. Подушку придётся выкинуть. А жалко — спалось на ней неплохо. Нужный бутылёк нашёлся довольно быстро. Казалось, он даже хранил тепло чужих прикосновений, указывая на то, что им недавно пользовались. Она перепробовала на запах все чудесные субстанции Зузи и нашла ту, которую чудесной трудно было назвать — ту, что была вылита ей на подушку день назад, а может, и на прошлой неделе. Катришка покосилась на постель соперницы, побелевшие пальцы стиснули флакон. Мысли в её маленькой головке проносились с ужасающей скоростью, мысли, которые мало бы кто одобрил, страшные желания, жажда кое-чего определенного — её хотелось поскорее утолить. Поставив флакончик обратно, она сунула руку меж своих грудей. Нож надежно покоился под одеждой, словно ждал своего часа. Такой удобный, подумалось ей, готовый верно послужить в любой миг. И послужит, пусть не сомневается. Она вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.
