Назаирский рыцарь, II
5 июня 2022 г., 13:55
Ему доводилось драться на аренах больших и маленьких, крытых и под открытым небом, легальных и нелегальных, против зверей и против людей, с голыми руками и с огромным мечом… Но новиградские подпольные бои были несколько иного рода. Даже пахли они, казалось бы, иначе — потому что за зрелищем нужно было спускаться в каналы, предварительно отперев проржавевшую насквозь решётку. В длинных мрачных коридорах воняло сыростью и испражнениями. Свет факела в руке провожатого выхватывал из тьмы попискивающих грызунов, разваливающиеся пустые ящики из-под контрабанды, обломки выпавших из стен кирпичей. Новиград напоминал живое существо, медленно гниющее изнутри, но отчаянно сопротивляющееся смерти, а каналы были самым запущенным его органом, его кишечником, до отказа наполненным дерьмом. Провожатый так и описал этот опасный лабиринт назаирцу перед тем, как позволить ему спуститься вниз.
— Даже не думай лезть сюда в одиночку, — сказал он, зажигая факел. — Заблудишься и станешь лакомым кусочком для местной крысиной общины.
— Крыс можно перебить, — пожал плечами новоявленный боец. — Некоторые говорят, что и на вкус они ничего.
— Да, в осаде их, бывает, жрут — как собаки с кошками кончатся. Ну или если какой-нибудь ворюга попадается на горячем и ему нужно переждать…
— Тогда он идёт в каналы.
— Только если прочие двери заперты. Можно ведь попросить защиты у Короля Нищих, сбыть в Гнилой Роще краденные побрякушки и золото — а они взамен обставят всё так, что тебя и на свет не рождалось… Ты-то, надеюсь, не ищешь тут быстрой смерти? Лучше бы схватка длилась подольше, чтобы потешить важных людей.
— Нет, — хмыкнул назаирец, пригибаясь — здесь он не мог пройти в полный рост. — Мне нужны деньги.
— Как и всем нам, — ухмыльнулся провожатый.
Его звали Белкой и он был таким же купленным бойцом — с той лишь разницей, что всю жизнь провёл здесь, в Новиграде, в квартале красных фонарей. Это была его версия, хотя назаирец едва ли в неё верил. В больших городах лгал каждый. Ложью смердели местные кабаки и бордели, даже на рыбном рынке стоял этот отвратный запашок, от которого в сердце вселялась неуверенность — вдруг следующая устрица или мидия, преподнесенная торговцем на пробу, окажется порченной? Да еще порченной настолько, что кишки завернутся в узел и жизнь оборвется где-нибудь в канаве Обрезков.
Ему нравились люди, способные плести из лжи самое настоящее кружево, столь запутанное, что не всякий раскроет правду, но топорно сделанные уловки приводили в ярость. Если уж хочешь обмануть — обманывай как следует. Даже сейчас, шагая позади проводника, он ожидал чего угодно — удара по голове или, на худой конец, ножа в печень, чего-то бесхитростного, в духе городских бандитов. Тем никогда не понять очарования разбойничьих делишек на больших трактах или в стороне от оживленных троп, их стихией были узенькие переулки и грязные улочки. Каждому своё место, как сказал бы отец, если бы еще жил.
— Ты тоже дерешься? — спросил он, выдержав минуту полного молчания. Никогда не будет лишним задать вопрос еще раз, ибо многие лжецы об это спотыкаются, как сопляки малолетние.
— Грешно было бы отказаться, — усмехнулся Белка, поигрывая факелом. Временами казалось, что он сам не знает дороги и ведёт их с помощью какого-то своего чутья. — Половину положенных денег я получу перед схваткой, а еще половину — после. Ну, если выиграю.
Назаирец пристально разглядывал его со спины, выискивая оружие — припрятанные в голенищах сапог кинжалы, топорик или меч на поясе, палицу или пращу… Предусмотрительный Белка как назло не взял с собой даже самого маленького ножичка. Невозможно было предугадать заранее, насколько он хорош или плох. Не щуплый, но и не рослый, с коротким ежиком волос на голове и хищным профилем из-за сломанного, видно, еще в детстве носа. В темноте из-за синяков его глаза казались подведенными черным, как у офирской женщины. Он улыбался, будто вонь подземелий и дерьмо на башмаках его совсем не волновали. Крысой следовало назвать этого человечка, никак иначе. Он ходил по каналам так, словно с рождения из них не вылезал.
— Черный тоже пойдёт этим путём? — съехидничал назаирец. — Он же и ста метров не выдержит, хлопнется в обморок от здешнего запашка.
— Он-то? — фыркнул Белка. — Не-е, моего дворяшку уже провели окольными тропками, где более-менее сухо и не смердит. Занял лучшее место.
— Я не запомнил его имени.
— Имена нильфов запоминают только нильфы. Ну, может быть, большие шишки, которые рассчитывают этим умением польстить Черным. Или хорошие наёмники. Иногда имя заказчика и жизнь может спасти.
— Так как его звать?
— Рутгыр Нейлад аэп Ренуальд, — Белка поморщился и ткнул ключом в замочную скважину решётки, незаметно выросшей перед ними из мрака. — Р-р-р. Как собака. Торгаш с голубой кровью, как я знаю.
— Ты ведь уже работал с ним?
— Было дело. Тебе вообще известно, как там оно, в Нильфгаарде? У них же есть целые гладиаторские арены. Всё законно. Школа жестокости, только чистенькая, не такая, как у нас, нордлингов. Там им, небось, еще горячую кукурузу в масле разносят в перерывах между боями. На чужой земле они скучают по этой своей традиции, поэтому, если приплывают в Новиград, не упустят случая найти что-то такое здесь.
— Ищут бойцов и ставят деньги, — назаирец спугнул очередную крысу, чуть не раздавив её подошвой тяжелого башмака.
— Да, — Белка засмеялся. — Понятливый ты парень… э-э… Как тебя звать-то?
— Арис Арнскрон.
— Арнскрон… Дальний родственник кого-то из Ромиллов? Тех реданских богатеев из Драконьей долины?
— Бастард какого-то там троюродного племянника, — соврал он. — Не суть важно. Без фамилии ходить в наше время не годится, не солидно как-то, что ли. Так что я взял, хе-хе, название замка.
— Я о Ромиллах уже давно ничего не слыхал, замок, говорят, так и стоит в лесу, — Белка почесывал гладко выбритую щеку. На раздраженной коже вскочила пара прыщиков. — По крайней мере, то, что от него осталось.
Название замка врезалось ему в память еще в детстве, когда он смотрел на карту в комнате отца. Арнскрон. Маленькая черная точка прямо посреди чащи, некогда кипевшее жизнью место. Знающие люди, конечно, могли раскусить его в два счета, но древний род угас довольно давно, и мало кто мог вспомнить, имелись ли у тамошнего графа родственники, а уж тем более бастарды. Назаирец придерживался мнения, что незаконороженных детей вокруг больше, чем людям кажется. Когда умирает какой-нибудь очередной богатый дворянин, они неожиданно вылезают отовсюду, как грибы после дождя, и хотя в большинстве случаев всё достается отпрыскам, рождённым в браке, бывают и исключения. Лучше ему прикрыться чужим именем, выдумать себе новую личину, чтобы прятаться за ней, а когда придёт время — сменить на следующую. Только так и можно жить, ничего не опасаясь.
Они прошли еще пару поворотов. Вонь каналов никуда не делась, но назаирец заметил лепившиеся к стенам самодельные подставки для факелов. Он видел обильную копоть, свидетельствовавшую о том, что свет здесь поддерживали более-менее регулярно. Дверные решётки, очищенные от ржавчины и не заросшие подозрительной зеленью, Белка открывал своим волшебным ключиком. И пока они все шагали и шагали, задумавшись каждый о своем, вокруг них всё незаметно изменялось. Воздух наполнился шумом, гомоном, хриплым смехом; запахло тушеной телятиной и свежеиспеченным хлебом, вином, потом, животными, несвежим дыханием; мимо проходили люди, которых он не знал, и богатые мешались с бедными, шлюхи призывно трясли грудями и хохотали, скалясь так, что он мог посчитать, сколько зубов у них недоставало. Такие же, как та рыжая из «Хромоножки Катарины», раздетые настолько, что им можно было даже не платить для того, чтобы пощупать. Волшебный перезвон монет ласкал ему уши, шорох набитых золотом мешочков, бряцанье и шуршание драгоценностей — кольца, подвески, цепи мелкие, похожие на тоненькие паутинки, и с огромными звеньями, отражающие языки пламени и лишь сильнее разжигающие внутри алчность, драгоценные камни величиной с его большой палец…
Наконец, он увидел серебряные кубки из Назаира в чьем-то сундуке — он узнал, откуда этот металл, сразу же. Нигде не найти серебра лучше, чем в горах Амелл, только идиоты не знают этого. Холодный блеск его обжигал даже на расстоянии.
— Ничего из цацок нам не достанется, — почти сокрушенно вздохнул Белка. — Черный так и сказал мне — только монеты.
— С чего бы ему решать… — пробормотал себе под нос назаирец.
— М-м?
— Это я сам с собой. Оружие у каждого своё?
— Да, — Белка обернулся к нему, смерив рассеянным взглядом. — Ты же не хочешь размахивать копьём, у которого наконечник затупленный или древко сгнило? Вообще любишь копья, Арис?
— Только на турнирах и когда ими тычут не в меня.
— Умно. Знаешь, я предпочитаю на турнирах брать скамью повыше — лучше видно схватку, да и безопаснее. Слыхал я однажды, что одному дворяшке в глаз прилетел кусок древка как раз от копья одного из молодчиков. Огромную занозу достали, но вот выжил ли…
— Кого я вижу! Белка, похоже, решился на еще одну схватку!
Приближавшийся к ним детина был пониже назаирца, но с пудовыми кулаками, под кожей вздувались синеватые вены. Одетый по-простому, в окружении нескольких таких же бравых ребят, он остановился на узенькой галерее, не пропуская их вперёд. У незнакомца были плохие зубы, он часто сплевывал в сторону, через деревянное заграждение, и даже с приличной высоты можно было заметить, что вся земля на арене усеяна маленькими мокроватыми пятнами, явно принадлежавшими не ему одному. Здоровяк скрестил руки на груди, хмыкнув.
— Надеюсь, ты либо выиграешь и отдашь мне деньги, либо тебе вышибут мозги палицей, — сказал он. — Заодно хоть и за мои обиды отомстят.
— Полно тебе, Кворл, — засмеялся Белка. — Получишь ты свой мешок крон, не дури. С долгами я, конечно, разбираюсь так себе, но я честен до мозга костей. Даже мой приятель это подтвердит. Ну, Арис?
Приятель… Редко ему случалось заводить знакомство, перераставшее в крепкую дружбу, и еще реже приходилось вытягивать кого-либо из неприятностей. Он всегда старался держаться в стороне от не касавшихся его разборок, от которых мало что можно было получить. Жестоко, корыстно, это правда, но если бы побольше людей придерживались того же пути, то им, возможно, не пришлось бы сейчас гнить в сырой земле.
— Что еще за Арис? — фыркнул Кворл. — Приблуда из Темерии или Цинтры, который решил затесаться в наше не очень благородное ремесло? Так мне его называть?
— Где уж там ремесло? Так, разбиваем рожи в кровь за звонкую монету. Ариса прибрал к рукам аэп Ренуальд, он будет биться за знамя с солнцем и от его имени. Я всё шучу насчет того, как бы нас носами не столкнули, а то грустно получится — одна лошадка денежки принесёт, а другая издохнет.
— Крюк не будет разбираться, кто и чей, Белочка. Они составят списки и если вы выйдете друг против друга, то я забьюсь с ним на пятьсот крон, что ты и минуты не выдержишь против этого верзилы. Думаю, он и сам не дурак — срубит тебе башку и дело с концом. Вот и покроешь свой долг — головой и моей ставочкой. Посмертно.
— Не пугай, Кворл. Все здесь знают, что я и не таких убивал. Верну тебе всё, да еще с горкой, только не ссорься со своим бедным должником Белкой, как с прочими, а то он, чего доброго, избавится от тебя. Оно как с младенцем, правда? Если канючит — мать даёт ему сиську, а отец еле держится, чтобы не придушить.
Кворл осклабился.
— Я не ссорюсь только с теми, кто вовремя отдаёт мне то, что взял. Остальные встречают свой конец в Понтаре с выпущенными кишками, так и знай. Жду деньги после боя, а если попытаешься слинять — тебе не жить. Пошли, дурачье! Пора узнать, кого сегодня выпотрошат.
Путь по круговой галерее снова был открыт. Белка молча шёл вперёд, казалось, ничуть не смутившись.
— Странное дело, — сказал он вдруг. — И кто вбил в голову этой манде, что она всесильная? Уж не мамочка ли? Ты должен понимать, Арис — эти суки в одиночку не ходят никогда. Кворл — в первую очередь.
— Кто он такой? — спросил назаирец.
— Фаворит Ублюдка Младшего. Никогда не слыхал о Кворле Старике? Сколько ты уже в Новиграде, приятель?
— Недолго, — ответил он. — Я не интересовался особо местным преступным миром.
— А стоило бы, Арис, стоило бы, — хохотнул Белка, отводя его в сторону от собравшихся к очередной решётке. — Закон короток. Хочешь торговать — сговаривайся с Тесаком. Знаешь такого краснолюда? Карлом Варезе его звать по-настоящему, держит Застенье и порт. Воруешь хорошо? Ступай к Королю Нищих. Садисты, убийцы, отъявленные скотины идут к Ублюдку, в Сердцееды. Вот и все дела. А Кворл Старик… Он это прозвище не особо любит, так что не вздумай при нем так говорить. Ни при нем, ни при его людях. Сволочь клюёт на всякий пафос, называет себя Потрошителем. А мы кличем его Стариком, потому что зубы все растерял. Ходит, шамкает да плюётся. Пошли за мной, покажу тебе, где ты сможешь подготовиться к схватке.
Они захлопнули за собой решетку и вновь двинулись по длинным извилистым ходам. Казалось, чем дальше они шли — тем холоднее становился воздух, как будто каналы вели вниз, глубоко-глубоко под Новиград. Возможно, за одной из этих кирпичных стен прятались давным-давно забытые эльфские руины. Назаирец не вникал в их культуру, но был бы не прочь поживиться древними сокровищами.
— Сколько ты должен Старику? — спросил в тишине он. Его голос эхом прокатился по сужавшемуся коридору.
— Пять сотен, — сказал Белка. — С процентами там, наверное, уже тысяча. Кворл прав, мне давно надо было отрубить башку за задержку. Странно, что ты интересуешься.
— Почему?
— Потому что я бы на твоём месте молчал. Скоро нам придется идти на арену и неизвестно, что из этого всего выйдет.
— А что выйдет? — хмыкнул назаирец, отводя взгляд. Его свинцовые глаза заново привыкали к полумраку после ярко освещенной галереи. — То же, что и всегда.
Не удивлюсь, подумал он, если всё рассказанное о себе ты благополучно выдумал — так же, как и я сам. Арис, мать его, Арнскрон — что за бред? Найдется ли в истории хоть один человек, который брал в качестве фамилии название родового поместья своего отца? Род Ромиллов, прервавшийся при крайне таинственных обстоятельствах, давно никому не был интересен, а надпись на карте прочтут только грамотные. Глупое имя, а все же вполне себе подходящее до поры до времени. Как только он выйдет с арены и получит свои деньги от нильфгаардского вельможи, Арис Арнскрон уйдет в тень и покажется тот, кому суждено будет вернуться на родину и биться до победного… Либо до тех пор, пока его не убьют Черные.
— Куда идет назаирский разбойник, когда его гонят из банды… — пробормотал он себе под нос.
Белка покосился на него, но сделал вид, что ничего не слышал.
— Решётку скоро поднимут, — сказал он. — Если тебя не сожрёт пантера и не задерёт медведь — отправят сражаться с кем-то из нас. Бойцов много, выбор большой, но лично мне бы с тобой сходиться не хотелось.
— Боишься?
Темные глаза Белки не выражали ничего, похожего на страх, но он ответил:
— Называй это так, если хочешь. Коль придется все же дубасить друг друга — не выпедривайся. Просто убей меня.
— А если сильнее будешь ты?
— Сильнее — нет. Ловчее — возможно.
— Так что ты сделаешь? — он прислушивался к шуму, доносившемуся с арены, и знал, что их уже с нетерпением ждут.
— Убью тебя, — улыбнулся Белка.
Он сел на один из ящиков в углу, вынув из ножен меч. Рядом лежал кусок точильного камня, оставленный, видно, кем-то из предыдущих бойцов, и назаирец подбросил его на ладони. Оружие нужно всегда держать в порядке, как любил говаривать его отец. Даже если ты раубриттер и грабишь путников, едущих мимо твоего замка, даже если вскрываешь глотки, когда купцы отказываются отдавать ценности, даже если нет в тебе совести или хоть капли благородства — всегда точи меч. Доспехи, может, и нет нужды чистить регулярно и менять от малейшей царапины, но меч… Для отца, помнится, не было ничего важнее. В оружейной у него стояли длинные копья, на стенах висели скрещенные топоры, под дорогим стеклом прятались кинжалы с самыми причудливыми лезвиями, с рукоятями, украшенными рубинами и гранатами. Однажды ему принесли клинок махакамской работы, длинный, чуть тонковатый, с вязью рун, которые никто не мог прочесть.
— Зная этих коротышек, — сказал старый раубриттер, — бьюсь об заклад, что это ругательство.
Меч лежал на коленях у назаирца в тот день, когда отец испустил последний вздох, и лежал сейчас, давя своей приятной тяжестью. Он провёл точильным камнем разок, потом еще раз, и еще, и думал о почившем родителе, которого не смог узнать до конца, и о серебряной посуде в сундуках богатеев на галёрке, и о драгоценностях в их резных шкатулках из кедра. Он знал, что для тоски не совсем подходящее время, но запах озера и росших на берегу трав ударил ему в нос так, что зловоние каналов и вовсе куда-то исчезло. Вздохнув тяжело, он уставился на опущенную решетку.
Дело не в деньгах, подумалось ему. Домой можно добраться и без них, хоть босым и голым. Душу жёг давний стыд, воспоминания грызли его изнутри каждый день, каждый час, каждую минуту. Дозволено ли вернуться трусу, который сбежал, пряча собственные страхи за ширмой беспечного путешествия на север? Обманул всех или почти всех, самым близким соратникам пустил пыль в глаза, бросил умирать на остриях копий Черных. Только себя обмануть не сумел.
Он слышал рёв толпы. Махакамский клинок тускловато поблескивал в свете факелов, будто призывая его к действию. И тогда он пошёл. Ноги его не дрогнули даже в тот миг, когда он услышал голодный рык пантеры.
***
В комнате, где мылись девушки, стояла самая настоящая парилка. Во влажном горячем воздухе растекся аромат травяных масел, около пустых лоханей кто-то расплескал воду, но Катришка шла босиком и осторожно, как вор. Она и по узенькой лестнице спустилась на цыпочках, прислушиваясь к ночным звукам кипевшего жизнью борделя. Здесь было тихо, а снаружи, за хлипкими дверьми небольших комнатушек стонали, кричали, наигранно умоляли остановиться, вопили надрывно, словно их не трахали, а резали. Мысль эта заставила её мрачно усмехнуться. Нож лежал между грудей и приятно холодил сталью. Если Зузе не достанет ума объясниться, она даже пискнуть не успеет, а вся её гнилая кровушка прольётся прямо в бадью, прямо в воду, так приятно пахнущую мелиссой, лавандой и ирисом. Ванна для успокоения, никак иначе. Что ж, усмехнулась про себя она, это логично. Снаружи снова кто-то протяжно застонал, видно, изображая сильнейший оргазм, какой только был в их жизни. Из глубины комнаты раздался голос Зузи: — Боги, когда же они, наконец, поймут, что это не работает? А когда она поймет, что выводить из строя соперниц столь примитивным образом долго не получится? Ведь однажды они устало уткнутся лицом в подушку не в положенное время, когда яд еще не успел высохнуть и утратить запах, и два паззла сложатся в их мозгах. Она не считала себя шибко умной, но осознание того, что коварный замысел был раскрыт до того, как стало слишком поздно, грело ей душу. Нет, оно порождало внутри злорадство. «И всё же я умнее. Умнее. Я лучше неё. Она никуда от меня не денется…» Зузя погрузилась в воду до самых плеч, блаженно вздохнув. Её густые темные волосы, потяжелевшие от влаги и впитавшихся масел, слегка поблескивали в слабом свете. Они были длинными, спускались ниже лопаток — оттого она дольше всех засиживалась в лохани. Зузя любила их, могла чесать гребнем подолгу, сидя на своей постели в позе лотоса, заплетала и даже разговаривала с ними ласково, воркуя, будто бы держа на руках ребёнка. Опытные проститутки, работавшие здесь до прихода Катришки, рассказывали, что однажды в локонах завелись вши и Зузя ревела в три ручья, когда мадам собственноручно срезала прядь за прядью. Никаких вшей в моем борделе, приговаривала она. Впрочем, потом, видно, они условились, что за такими волосами надобно будет тщательно следить, и волосы вернулись снова. Вернётся ли когда-нибудь её собственная рыжая грива? Прежняя, такая же густая, привлекавшая к себе столько внимания. Мужчины любили её, называли Огоньком. Ярость словно бы наполняла легкие огнём заместо воздуха, ровное дыхание никак не удавалось удержать. Рука сама собой потянулась к лифу, тихо вынула припрятанный нож. Катришка остановилась, вглядываясь сквозь густой пар — оценивала, как можно подобраться поближе. И вновь нерешительно шагнула, чувствуя, как едва скользят пальцы по рукояти. Успокойся, приказала она себе мысленно, не трясись как маленькое беззащитное животное. — Мщуя? — проворковала Зузя, откинувшись на бортик лохани. — Принеси мне холодной воды, милая, раз уж ты пришла. Что-то в горле пересохло… Она поддалась вперёд, как бросившийся в атаку зверь, вцепилась пальцами в мокрые волосы, рванув на себя. Зузя послушно запрокинула голову, от страха, видно, даже позабыв, как кричать. Глаза её испуганно метались от лица Катришки к двери и обратно. Вода падала с кончиков прядей на дощатый пол — кап, кап, кап… — Только дернись — зарежу, — прошипела она, вжимая лезвие ножа в тонкую кожу. Что ей сказать? Что спросить? Любые вопросы будут глупыми, ответы — очевидными. Почему еще шлюхи устраивают друг другу подлости? Из обыкновенной зависти к сопернице и, может быть, из какой-то личной неприязни. — Я никогда бы тебя не предала, — вырвалось у неё какое-то отчаянное. — Я не делаю дурного людям, которые были добры ко мне… Слабая. Слабая. Слабая. Внутренние демоны в её рыжей головке бесновались. К чему церемонии? Убей. Убей и беги отсюда, если жизнь дорога. Убей, потому что некоторые вещи не прощаются. Убей её, найди и убей ту пьяную скотину, что осмелилась поднять на тебя руку. Убей бордель-маман, которая ждёт от тебя долг и наверняка уже сговорилась с Тенями Прилива о том, чтобы отдать нерадивую шлюху им на растерзание. — Мне так страшно, — Катришка шумно вздохнула, сглатывая — к горлу подступила тошнота. Аромат эфирных масел, стоявший над водой, пьянил. Она намотала волосы Зузи на кулак и держала крепко. Она никого в жизни не убивала, в детстве даже крыс не мучила, пока за ними гонялись другие дети, чтобы поймать и позабавиться. Наверное, она не смогла бы убить даже ради того, чтобы достать себе пищу — мысль эта опять заставила её вспомнить о слабых, беспомощных кроличьих лапках вместо рук. И вот кролик внезапно решил превратиться в ядовитую кобру. — От… Отпусти, — прошептала Зузя, стиснув зубы и зажмурившись. Натянутый волос причинял ей боль. — Ты, безумная… — Ты так любишь свои локоны, — сказала Катришка, прикрывая глаза. — Только их. Я думала, ты и меня любила. Помнишь, какими бы были подругами? Иногда они сидели на причале и придумывали истории для отплывающих и приплывающих кораблей. Однажды Зузя поделилась с ней половинкой сочного сладкого персика, привезенного откуда-то с юга. Однажды они лежали в одной постели после того, как неопытную Катришку чуть не избила толпа пьяных клиентов, заказавших её в числе еще троих девочек — Зузя гладила её по голове, по тем самым густым рыжим волосам, а потом поцеловала в лоб, как ребёнка, и поцелуй этот успокаивающим теплом растекся по всему её телу, и она уснула в слезах. Ведь не скажешь же ты, что таким образом хотела научить меня жестокости жизни, подумалось ей. Это слишком гнилое оправдание в духе низкосортных баллад, которые любят исполнять на площади начинающие барды. — Ни слова не скажешь? — спросила Катришка, стиснув зубы, и отвела нож от чужой шеи. Вместо этого срезала темную прядь за ухом Зузи, швырнула на пол. И тут она взвыла. — Нет, только не мои волосы! Мои!.. — Я отрежу тебе всё и заставлю сбрить то, что останется. Будешь ходить обритой, как грешница, и все будут тыкать в тебя пальцем, ни один мужчина на такую уродину не взглянет. Ты будешь страдать долго. Глаза Зузи наполнились ужасом. — Чего ты хочешь? Денег? Забирай из моей шкатулки всё, можешь даже драгоценности взять. Только не трогай… Деньги могли бы стать вполне приемлемой платой за пережитые мучения, за слезы из-за каждого выпавшего рыжего волоска — она могла бы вернуть долг мадам и покинуть бордель, но… Какая-то внутренняя её сущность, темная, доселе прятавшаяся где-то в глубине души, вдруг восстала, разинув чудовищную пасть и издав страшный рык. Нет, она была не согласна на такой обмен. Волна ярости вновь перешла в прилив и захлестывала так, что дрожали руки. — Мои волосы отрастут? — спросила она, трогая кончиком пальца острие ножа. — После той дряни, которой ты вымазала мою постель? Хотя почем этой дуре знать? Она ведь не алхимичка — смешала то, что назвали, не особо задумываясь о последствиях. Голову чуть жгло каждый раз, когда Катришка просыпалась по утрам, и поначалу ей казалось, что это какая-то болезнь. Она вставала, бралась за гребень и её накрывало истерикой. — Я не знаю, — выдохнула Зузя с плохо скрытым облегчением, покосившись на нож. — Травница сказала мне, что волосы выпадут, и всё. Это ворожейка глупая, она… — Зачем ты это делала? Катришка присела на краешек соседней бадьи, устроив свой маленький клинок на коленях, в складках платья. Она окинула всхлипнувшую Зузю внимательным взглядом. — Ну хватит ныть. Я отрезала тебе всего ничего, а ты сопли на кулак мотать сразу. — Ты хотела меня убить! — взвизгнула она. — А ты хотела меня лысой оставить, но я же могу об этом на минутку забыть. Если бы ты была мне нужна с перерезанной глоткой — я бы тебя ни о чем не спрашивала. — Великодушную из себя строишь? — Зузя истерично рассмеялась. — Наконец, умудренную жизнью? Взрослую? Оно того точно стоило. — Я и была взрослой, — Катришка крепче сжала нож. — Просто верила в лучшее. В тебя, вот, тоже. А ты мне свинью подложила такую, что и не знаю, прощать или нет. Лебеда рёк, что надобно поддерживать и щедро одаривать убогих, не взирая на то, какие безумства они вытворяют или говорят. Но что он писал в своей Доброй Книге о предателях? Такой проповеди ей на улицах слышать не приходилось. — Ради всех богов, не обманывай себя, милая. Ты была забитым зверенышем, белым кроликом, который напрашивался на то, чтобы его в силки поймали. Ты — слабая маленькая девчонка. — Неправда. Я всю жизнь училась у тебя. Ей вдруг очень захотелось отрезать еще одну черную прядь. Лезвие ножа больно впилось в ладонь. — И всё без толку, — фыркнула Зузя, утирая последние слезы — да и те наверняка были наигранными. — Одно у тебя было хорошо — милое личико. Оно, может, и спасало все эти годы от передряг. — Ты мне завидовала? — не сдержавшись, выдохнула Катришка. Зузя посмотрела на неё и ничего не сказала, да оно и не требовалось — на дне этих глаз крылся ответ. — Ты даже больше не угрожаешь мне, — на губах её заиграла не то ироничная, не то печальная усмешка, мягкие белые руки опустились в остывающую воду. — Сидишь такая потерянная. Совсем как в первый день, когда сюда пришла. Ты ничего не умела, но мадам решила, что всё не так плохо. Она с тобой была даже добренькая, хотя потом и попросила за это. Ненавижу добреньких. — Мне так жалко тебя. Катришка вздохнула, опустив взгляд. Острие ножа снова смотрело на Зузю. — Жалко? — чуть не подавилась та. — Пожалей лучше себя, милая, и скажи «спасибо», что я продолжаю играть в этом дурацком представлении и не ору во все горло, чтобы сюда сбежалась Храмовая Стража со всей округи. — Потому что ты знаешь, что будет если… Если ты закричишь. Ты злая, Зузя, и Новиград столько лет глодал твои косточки. Сжирал все хорошее, что в тебе вообще было. — Оставь эти проповеди послушницам в Храме Вечного Огня, может, им ты запудришь мозги, а мне — нет. Я закричу так, что… «Не только её душа прогнила насквозь. Души всех, кто обитает здесь, кто ежедневно борется за свою никчемную жизнь, разлагаются медленно, их вонь едва-едва щекочет ноздри и нам кажется, что так пахнет из какой-нибудь сточной канавы, но это ложь. Это люди пахнут так. Своей внутренней грязью, которая со временем переполняет их, как кувшин переполняется от вина, если передержать его у крана бочки слишком долго…» — Знаешь, я тебя понимаю, — Катришка расправила плечи. — Наверное, если бы я была такой же злобной стервой — тоже попыталась бы затесаться в друзья к наивной девке и гадить ей исподтишка так долго, как смогу. Один мужик, с которым я спала, болтал о своих походах и сказал такую вещь: «Выживает сильнейший». Наверное, ты просто пыталась выжить, потому что знала, что я моложе и красивее тебя. Ты же старшая в «Хромоножке», помнишь? Раньше она стеснялась открыто заявлять о подобном, ведь ей всегда не хватало уверенности. Заглядывая в плошку с водой, служившую зеркалом, она видела приметные рыжие волосы, но болезненную худобу и бледность, хотя существовали и такие клиенты, которым это нравилось. За всю свою недолгую жизнь она уяснила, что мужчинам могли нравиться толстые и тощие, с веснушками и без, с шестью пальцами на руке или совсем без рук. Еще некоторые из них любили вылизывать женские стопы, обхватывали губами соски и причмокивали, как младенцы, или впивались ртом в её промежность так, словно это была мякоть сладкого, почти перезревшего фрукта. Вещи, подобные последним, вызывали неприятный привкус на языке, стоило только о них подумать, но монеты в мешочке, тускло блестевшие от огонька свечи, перевешивали все остальное. Каким-то завсегдатаям борделей могли понравиться и старухи с обвисшими грудями и сухим лоном, однако если они и существовали, то не заявляли столь открыто о своих желаниях. Они удовлетворяли их в других местах, казалось, что скрывать это извращение им приятнее, чем трахаться с увядшей женщиной. Но остальным… Им подавай молодых, хорошеньких, с нежной кожей, без растяжек на животе, с блестящими глазами и полными губами, с которых можно слизывать персиковый сок. Сколько Зузе было лет? Тридцать, тридцать пять? Густых, блестящих волос она с возрастом не растеряла, а вот в остальном сдавала позиции — располнела, морщинки проглядывали на лице всё явственнее. У неё иная боль: мадам не трясёт с Зузи денег, но вышвырнет, как только представится возможность. Как только найдется тот, кто поколотит её до полусмерти, превратив в ободранную кошку. Как только она пройдет через то же, что и… Катришка поймала себя на том, что накручивает короткий рыжий локон на пальчик. — Ты же скоро завянешь, — повторила она. — Люди не остаются вечно молодыми. И ты сама рассказывала, что больше ничего не умеешь — ни горшки лепить, ни рыбу чистить. Только ноги раздвигать. Зузя сделала невольное движение — наверное, пыталась выскочить из бадьи и броситься на неё, но Катришка выставила перед собой нож, словно факел перед мордой дикого зверя. Она медленно села назад, в остывающую воду. — Мне не в чем каяться. Разве что в том, что я пожалела тебя и не придумала ничего лучше… Ну да, — она сдунула черный волосок с щеки. — Я уже не такая соплячка, как ты. У меня нет такого сладкого личика, грудь похожа на студень, но я умею защищаться. Я проживу дольше. А ты такой удар получишь, что… едва ли оправишься. — От кого же? — слабо улыбнулась Катришка. — Не забывай, это ты сидишь голая, а нож у меня. Она старалась не демонстрировать свой внутренней тревоги, но взгляд то и дело метался от лица Зузи к двери и обратно. Иногда ей чудилось, что она слышит быстрые шаги по лестнице, и тогда пальцы так сильно сжимали рукоять ножа, что чуть не трещали ногти. — От тех, кто может тебе встретиться там, — Зузя кивнула в сторону окна. — Ты же и понятия не имеешь, что лежит дальше доков. И ты, точно так же как я, ничего не умеешь. — Я научусь. Мадам как-то говорила, что я хорошая ученица. «Только всё время училась не тому, чему необходимо было». Да, нож идеально ложился в руку, и расстояние казалось небольшим — какая-то пара шагов. Она представила, как отвлечёт Зузю разговором, как ядовитую змею успокаивают при помощи дудочки, а потом… Влажная духота, стоявшая в комнате, словно бы облепила тело, и невыносимое желание вновь забраться в воду никак не отступало. Нож сверкнёт в воздухе и фонтан крови ударит в потолок, брызнет ей в лицо, окропит губы, как священный напиток, как летнее вино. И даже если броситься потом к окну, выбраться кое-как наружу и спрыгнуть с крыши на непрочные деревянные доски, соединяющие верхние этажи «Хромоножки Катарины» и балкон соседнего дома… Белый кролик, маленький и слабый, с трясущимся хвостиком, отчаянно заметался по тесной клетушке её никчемной души. Она терялась в собственных мыслях и суждениях, она хотела в кои-то веки поднять голову высоко, она хотела почувствовать силу в собственных руках — руках, но не мягких кроличьих лапках, — и в то же время это казалось чем-то нереальным. Хорошая ученица, так она сказала. Значит, настало время показать, что урок усвоен. — Я не хочу делать тебе больно, — она покачала головой. «Не хочешь, но придется». Чьи-то невидимые пальцы стиснули ей горло и очередной вдох вышел тихим, почти придушенным. «Она мне не верит». Зузя усмехнулась широко, откинувшись на бортик бадьи. — Ты даже мышь убить не сможешь, — сказала она. — Смелости не хватает. Трусиха. Но я должна, подумалось ей. Кровь стучала в ушах так, что Катришка зажмурилась. Нож подрагивал, кончик лезвия смотрел вниз.***
Зверя не кормили несколько дней. Голодные янтарные глаза, сверкая в полумраке, отражали огонь факелов, остановившись на назаирце. Он знал, животные не владеют человеческой речью, но не понадобилось ни единого слова, чтобы понять — ради сочного человеческого мяса она готова была умереть. Грациозная тварь, с некогда роскошной черной шкурой, которую неплохо было бы снять какому-нибудь туссентскому охотнику и положить на постель жены, с желтоватыми клыками в пасти, с которой капала густая пена. Пантера двинулась по кругу, против часовой стрелки, оставляя следы с длинными бороздами от острых когтей на влажной земле — такие могли одинаково хорошо резать и кожу, и шерсть, а может, и легкий доспех. — Кто же на сей раз решил почтить присутствием нашу арену? Гость из далеких южных земель, что лежат сразу за горами Амелл, рослый и могучий… Какой-то низенький человечек в шутовской шапке и с разрисованным лицом прошептал что-то на ухо стоявшему наверху Крюку, постукивавшему пальцами по перилам. Тот замешкался с именем лишь на полсекунды. — Арис Арнскрон! — проревел он так, что сидевший подле боевой пёс разразился громким лаем. — Потерянный ублюдок давно почившего графа Ромилла! Он верно задумал, друзья, заграбастать в нашем славном городе побольше денежек, но выстоит ли он против дикой твари, свирепой кошки, любящей человечину?! Обрушившийся со всех сторон гул сводил с ума — одни кричали его имя, другие подзадоривали пантеру и швырялись мелкими камешками, градом отстукивавшими по её бокам и спине. Она скалилась, шипела, но, вопреки всему, не поджимала хвоста. Животные лучше людей, подумал назаирец. Хорошо было бы накормить хищника досыта и вывезти в клети на волю, однако пантера, привыкшая к плоти неудачливых участников боев, вернётся в места, где обитают люди, и станет вновь охотиться на них — это означает, что проще и милостивее будет убить её здесь. — Убей! Убей!!! — словно вторили его мыслям зрители, но он не знал, для кого именно звучал этот призыв. Пантера прыгнула — быстрая, грациозная и несущая с собой смерть. Её когти сверкнули в воздухе, впившись ему плечо. — Да! — кричал Игорь Крюк. — Она так голодна, что не защищается, а ведь здорвяку хватит одного удара мечом, чтобы срубить ей башку! Если она убьет его, мясцо может показаться для этих клыков жестковатым! Она отскочила назад с угрожающим рыком, а пена так и капала из пасти на землю, оседая белыми пузырями. Голод, голод, голод… Пантера пригнулась к земле, приготовившись к очередному прыжку, и сорвалась с места, да так, что пыль поднялась в воздух — она метила клыками ему в незащищенное ничем горло, и запах крови, струившейся по его руке, дурманил её скудный животный разум. Рыцарь взмахнул мечом — один удар, никаких финтов, никакого выпедрежа, который неминуемо приведёт к гибели. Он опустил клинок прямо на её жилистую шею с такой силой, что сталь завибрировала в руках и глухой, влажный звук разрезаемой плоти ранил слух. Отрубленная голова покатилась в сторону, расплескивая за собой кровь, а глаза зверя, казавшиеся в полумраке почти янтарными, стремительно стекленели — он видел, как утекает из чудовища жизнь. Туша еще билась в агонии секунду-две, прежде чем обмякла. Когда-то ему пришлось обезглавливать лошадь. Предсмертный рык пантеры по сравнению с её отчаянным ржанием, привкус её крови, брызнувшей на лицо, и последние судороги доставили ему куда больше удовольствия. Приглушала его лишь боль, разливавшаяся под кожей выше локтя. Рукав стеганки пропитался бурым. — Быстрый бой! — вновь раздался голос Крюка. — Ставлю триста крон против ваших треклятых оренов, что этот верзила может гораздо больше! Кто или что станет его следующим противником? Воспользовавшись заминкой, он судорожно осматривался. Высокие стены арены не предусматривали того, чтобы спасаться по ним бегством, и земля словно уходила из-под ног — вовсе не потому, что он боялся обезглавленной нынче пантеры. Забрать бы её шкуру и сделать накидку, но вряд ли позволят, да и мех негодный. Если пощупать ладонью, то моментально найдешь торчащие ребра. Она умерла голодной и обозленной, закиданной камнями. Это ему следовало умереть так несколько лет назад, когда он бежал на север, забыв обо всем, что было дорого и за что следовало бы бороться. — Псы! Спустить псов! Давно мы не ели хорошего жаркого из собачатины! Деревянная решётка со скрипом поднялась и из-под прутьев вынырнули звери — одичавшие, покрытые струпьями, извалявшиеся в грязи и дерьме. Они окружили его, клацая зубами, словно бы не решаясь напасть, но запугивая, и назаирец чувствовал, что они тоже его боятся. Он слишком хорошо прежде успел понять собачью душу, еще дома, сидя на отцовской псарне и играя с огромным волкодавом — вот только он подчинялся командам и льнул к кормящей мясом руке. Пёс с совсем иной судьбой, чем у этих дворняг. Некстати подвернувшийся им на очередной охоте медведь подрал его так, что беднягу похоронили там же, на освещенной солнцем опушке, хотя обыкновенно все отцовские псы имели свои могилы в небольшом закутке внутреннего двора крепости. Одна из дворняг напрыгнула на него, зубы её сомкнулись на стеганом рукаве так, что он почти почувствовал их. Черные глаза-бусины смотрели на него с затаенной первобытной яростью — наверное, так звери смотрели на людей в начале времен. Он скривился, учуяв вонь из её пасти, наблюдая, как блохи скачут по её плешивой спине, терзают изодранные в драках уши. Раньше, может быть, он и пожалел бы такую псину, но в тот миг рука его не дрогнула. Назаирец вогнал меч в брюхо безумной твари, разрубив сверху донизу — на землю плюхнулся дымящийся комок из кишок и внутренностей, собака заскулила и он отбросил бездыханный труп в сторону. Здесь, в каналах под Новиградом, от пробиравшего до костей холода потроха дымились, как горячее блюдо в корчме. — Неплохо, Арнскрон, неплохо! — ревел Крюк. — Нынче все городские дворняги должны бежать от тебя, поджав хвост. Приветствуй героя, толпа, надорви глотки, чтобы он знал, как мы нынче благодарны ему, ибо в эту ночью он накормил собачатиной половину нищих в Обрезках! Шлюхи из «Пассифлоры» хохотали, трясли грудями, закутанными в полупрозрачные шелка; боевой пёс Игоря заходился безумным лаем и его хотелось убить не меньше, чем бездомышей; простой люд и зажиточные горожане свистели, швыряли золотые монеты в грязь, будто подначиная его, будто испытывая — позволит ли он себе нагнуться, чтобы пропустить наскок от очередной собаки, жаждущей полакать его крови? Он держался гордо, словно не замечая призывно мерцающих монеток, и рубил, рубил, рубил, пока не устала рука, пока собачьи трупы не укрыли собой землю так, что ступить было некуда, не вляпавшись в дерьмо. От вони слезились глаза. — Технический перерыв! — крикнул распорядитель арены, ухмыляясь беззубым ртом. — Что-то здесь скользковато, да и туши надо бы мяснику отдать… Несколько бедно одетых женщин притащили ведра с песком, принявшись спешно присыпать сверху лужи крови. Он почувствовал на себе чей-то взгляд и осмотрел импровизированные трибуны. Рутгыр Нейлад аэп Ренуальд, нарядившийся по случаю в другой дублет вместо дорожного платья, поманил его к себе рукой — он один, казалось, при всеобщем ликовании сохранял спокойствие и ни одна черточка в его лице не дернулась даже тогда, когда назаирец сразил последним ударом единственного оставшегося в живых бешеного пса. Аромат пижмовых духов и спеси долетал даже сюда, приглушая прочие неприятные запахи. Пришлось, воспользовавшись заминкой, подняться все тем же путем на галерею, где толпились пройдохи и мерзавцы всех мастей, вельможи, увешанные золотом священники в красно-белых одеяниях, и где стояли до отказа наполненные ценным добром сундуки. Но и на все эти богатства нильфгаардец смотрел с нескрываемым равнодушием, словно бы не хотел показывать своего внутреннего торжества. Брошь в виде орлиной головы с цитриновыми глазами скрепляла на груди отделанный серебряными нитями по краям плащ. Аэп Ренуальд был ниже его и уж наверняка не смог бы своими дворянскими ручонками поднять боевой молот — слишком хилый, изнеженный, как все богачи. Но он не сгибался под тяжестью лет и не вжимал голову в плечи, когда мимо проходили, бряцая оружием, убийцы и бандиты. Какая-то иная, вовсе не физическая сила заставила склонить перед ним голову в легком поклоне — рыцарь-разбойник, поймав себя на этом, стиснул зубы. Дворянин он и есть дворянин, спорить с этим бессмысленно. С правой стороны маячила фигура уже знакомого ему писаря, который — назаирец в этом не сомневался ни капли, — владел отравленным кинжалом так же хорошо, как пером и всеобщей речью. — С собаками вышло хорошо, — сказал нильфгаардец, задумчиво трогая брошь. Лицо как неподвижная маска, взгляд холодный, пригвождающий к месту как брошенное с нужной силой копье. Неужто еще одна маска? На борту шхуны он казался повеселее, нынче же напоминал старую, но все еще хорошо сложенную, верную гончую. Назаирскому рыцарю захотелось рассмеяться при этой мысли — он прекрасно знал, чего стоила нильфгаардская верность. — Его милость благодарит тебя за бой, нордлинг, — перевёл писарь, любовно осматривая свои аккуратные ногти без единого пятнышка грязи. — Господин у тебя что, всеобщему наречию не обучен? — спросил он, усмехнувшись. Писарь замешкался, но перевёл его вопрос нильфгаардцу. Черный усмехнулся и ответил: - Объясни-ка ему, почему я не пользуюсь его варварским рявканьем. Только лишнего не ляпни. — Мой господин считает изучение вашего языка пустой тратой времени, — презрения в голосе писца прибавилось. — Скоро весь Континент зазвучит для него так, как звучит Город Золотых Башен, останется лишь одна речь для всех. — Наверняка. Думаю, когда ваш император снова попытается двинуть на Север — на нильфгаардском заговорят даже младенцы. И даже младенцев можно будет надрессировать так, что они будут приползать к тебе с чужим письмишком в беззубом рту. На месте Эмгыра я бы сюда не лез — шпионов наплодится, ой-ёй… Одним богам было известно, как писарь перевёл эту шутку нильфгаардскому дворянину, но сделал он это, видно, весьма искусно, потому что на губах Черного мелькнула скупая улыбка. Интересно, очередная ли это маска? Говорили, что истинный лик южан можно было увидеть, разве что, убив их. «А еще можно выдрать им все их чертовы золотые зубы из пасти — у этого они так и сверкают». — Ты мне по душе, нордлинг, — сказал аэп Ренуальд. — В чем вы, варвары, хороши — так это в мордобое и жестоких шутках. Если бы только шутка и впрямь оставалась шуткой, не переходя в реальность. — Чего ты хочешь от меня? — спросил назаирский рыцарь, как только писарь перевёл фразу до конца. — Зачем позвал наверх? «Будь мы на палубе твоего корабля, а не на арене, я бы решил, что ты и впрямь вознамерился затащить меня к себе в каюту. Не беспокойся, я нашёл бы в твоем арсенале дубину с самой толстой рукоятью и засунул бы тебе в задницу, как ты любишь». В ответ нильфгаардец мягко постукивал пальцами по деревянной ограде. — Я пообещал варвару за победу немалые деньги, — заговорил он. — И он получит их, если в решающем поединке убьет своего противника. Не задумываясь, беспощадно. — Против кого меня поставят? Черный улыбнулся. Маска безразличия исчезала порой с его лица так быстро, что это почти пугало. — Я позволил распорядителю арены позабавиться со жребием. К моему великому удивлению и счастью, появилась прекрасная возможность избавиться от человека, которому я больше не доверяю. Белка, пронеслось в его голове. Пройдоха, шныряющий по каналам не хуже любой другой крысы, давний признанный боец аэп Ренуальда, тот, о ком никто и никогда не узнает правды. — Он крепко тебе насолил? Нильфгаардец поджал губы. — Скажи ему, чтобы не задавал много вопросов — умнее он не выглядит. Нордлинги, сующие нос не в своё дело, заканчивают в этих каналах. — Ладно, — пожал плечами назаирец, с трудом заставив себя выждать, когда писарь переведет. — Не хочешь — не говори. Я убью кого угодно, лишь бы платили обещанное. Он много раз пытался влиться в ряды наёмников, но тоска и сны о родине делали его руку слабее, немощнее, и в какой-то миг он был готов сам подставить шею под опускающийся клинок — отсечь наваждения вместе с головой. Вечный страх перед возвращением. Вечный стыд. Десятки имен, только не его собственное. Кажется, он забыл даже звук этого имени, оно стало вереницей мертвых, ничего не значащих букв на вышитом гобелене с генеологическим древом. «Мои предки грабили так увлеченно и богатели так стремительно, что мы забыли, кем являемся. Как это называется? Кажется, возгордиться…» — У тебя кровь течет, варвар, — заметил вдруг нильфгаардец. Рукав его стеганки промок насквозь, пропитавшись ею, и в темноте казался не синим, а черным. Липкая влага присыхала на коже тоненькой коркой. Острый металлический запах бил в нос, но назаирский рыцарь прежде отчего-то этого не замечал. Плечо отвратно заныло. Пантера, паршивая дикая кошка… — Пустяки, — сказал он, и в этом не было ни намека на правду. Перевязаться бы, пока есть время, но нечем, да и лекарей на арене не держали — они тут были попросту ни к чему. — Зачем твой господин здесь, а? Этот вопрос его хоть не разозлит? Писарь почесал щеку и пробормотал что-то себе под нос, но южанин услышал его прекрасно. — Мы в Нильфгаарде не любим тех, кто много спрашивает — это либо неумелые шпики, либо те, кто очень хочет лишиться головы. Что у тебя на уме, варвар? «У меня на уме убить тебя, чтобы твои корабли никогда не оказались в Назаире. Тебя и каждого Черного, который подвернётся на пути». Он подумал об этом и перед взором его снова появилось лицо Белки. Простое лицо, не отличающееся красотой или шибкой одухотворенностью — лицо лгуна, хитреца, лицо новиградца, лучше всего подходящее для истории про рождение в квартале красных фонарей. Белка живо и в подробностях рассказывал ему о подпольных боях, о том, что ареной заправляет некий Ублюдок Младший, о его заместителе, Игоре по прозвищу Крюк, и о том, что в этом месте милосердие ценится меньше всего. Все это назаирец слышал и наблюдал в других городах, когда приходилось мотаться по трактам туда-сюда в поисках работы, но в Новиграде даже дерьмо воняет иначе, чем где-либо еще. Возможно, это было истинной причиной, по которой некоторые люди стремились сюда — за чем-то новым. Назаирец попал сюда, потому что надеялся однажды найти в порту корабль из родной страны и услышать ту самую новость. А еще, разумеется, потому что ему нужно было золото, как и Белке. В этом они сходились. Расходились лишь в том, что человек, которого рыцарь-разбойник знал под этим прозвищем, работал на нильфгаардца уже довольно давно. И по каким-то причинам заслуживал смерти. — Молчишь, — понимающе кивнул Черный. — Нечего сказать, Арис Арнскрон? Он дернулся, моргнув. — Я нанял тебя ради забавы и ради того, чтобы самую чуточку преумножить свои богатства, но только дурак выпустит кого-либо от своего имени на арену, ничего о нем не узнав. — Больше никогда не буду болтать с чьими-то прихвостнями. Нильфгаардец засмеялся негромко и покачал головой. — Ты недоверчив и немногословен. Это хорошо. Он перешёл на Всеобщий — так резко, что что назаирец вздрогнул. А потом ухмыльнулся, не удержавшись. Кругом обман. — Надо же, по-нашему все же болтаешь. — И вполне себе недурно, — согласился дворянин, — но гораздо лучше на чужой земле притворяться, что ты не знаешь здешнего языка, верно? Что ж, поспорить с этим он не мог. — Ага, и толмача прихватить, чтобы легенда выглядела правдивой. Так почему ты сказал, что моя недоверчивость — это хорошо? — Потому что я мог бы сделать тебе заманчивое предложение — сражаться от моего имени постоянно. Здесь, в Империи… Хоть в Ковире, если холода тебя не пугают. Всё будет твоим — деньги, женщины, слава. Достаточно лишь последнего пункта, на мой взгляд, ибо он даст ключ к остальному. Всё зарабатывается через славу… Назаирец холодно усмехнулся. — Напомни-ка, кто был твоим предыдущим бойцом. Уж не предлагаешь ли ты мне разделить со временем его участь? — Я предлагаю тебе, — он понизил голос, — то, о чем многие только мечтают или видят во снах. Взамен хочу лишь преданности. У вас, северян, это понятие более… гиперболизировано. — Гипер… Что? — Нордлинги часто ссылаются на верность. Их короли уповают на верность, их дворяне, челядь, эта кучка муравьев, варящаяся в своих бедах, колотящая жен-изменниц. Им всем нужен свой человек. В Нильфгаарде давно свыклись с мыслью, что это невозможно. Моим соотечественникам проще отловить предателей до того, как им подмешают яд в вино, казнить мерзавцев и поставить на их место новых — не менее услужливых, умных, амбициозных. Что поделать, амбиции нужны придворным… Но все они будут втрое подлее предыдущих. Мы это знаем. Они это знают. — А что же ты? — Я верю в исключения — особенно среди своих земляков. — Я не твой земляк, — нахмурился рыцарь-разбойник. Нильфгаардец улыбнулся — от этой улыбки по коже разлился неприятный холодок. Ладонь, прижимавшая разодранный когтями пантеры рукав, будто повязку, к ране, надавила так, что с трудом удалось сдержать болезненный стон. — Хватит! — крикнул Крюк суетившимся на арене женщинам с песком. — Для схватки сойдет, не заставляйте толпу ждать! — Тебе пора, — Черный отвёл взгляд в сторону, расправив плечи. — Выйди победителем — и после мы поговорим. Назаирец развернулся и направился к лестнице, что вела обратно, вниз, к опущенным деревянным решёткам. — Род Ромиллов прервался почти век назад, — услышал он. — И твой акцент нетипичен для нордлинга. Если уж пытаешься лгать — лги как следует, тем более, если лжешь мне.
