Записки на обратной стороне рецептов

      Она промахнулась. Прыгнула чересчур далеко или немного в сторону на какой-нибудь метр, однако даже этой погрешности будет достаточно для того, чтобы жизнь оборвалась — новая жизнь, за которую она грызлась, как рассерженная хищница, а иногда возвращалась в шкурку кролика, дрожа и попискивая. Но даже если кролика в ней было больше, Катришка радовалась тому, что смогла сделать свой последний выбор самостоятельно, не отдавая бразды правления в руки кого-то другого — она выбрала смерть. Страшную, ужасно болезненную смерть на размытой от помоев дорожке, в переулке с пустыми прилавками, за которыми никто не стоял добрую сотню лет. А с другой стороны надрывалась уличная толпа. Её гибель ненадолго потешит их и в этом тоже есть нечто такое… Нечто важное. Тот факт, что в последнюю секунду она все же оказалась полезной.       Её визг оборвался спустя секунды две-три, но вовсе не потому что на смену ему пришел короткий отвратный звук шмякнувшегося на землю куска мяса. Она упала точнехонько на бело-зеленый навес прилавка, который прогнулся под мизерной тяжестью её тельца и тут же выплюнул Катришку, подобно заряженному требюшету. Её подбросило вверх, а потом…       Потом её подхватили чьи-то руки.       — Пустите… — пискнула она, все еще жмурясь. — Пустите меня, реданские выродки!..       Крепкая мужская ладонь накрыла её маленький ротик и Катришка распахнула веки, испуганно-возмущенно замычав. Замолкла она почти в тот же миг.       Назаирский рыцарь, тот, которого она недавно видела в порту, с которым разговаривала столь развязно и непочтительно. Назаирский рыцарь с лицом отъявленного бандюгана, со шрамом на щеке, с колючей бородой, состоящей словно бы из десятка тонких проволочек. Он держал её крепко, но не сдавливал. Его спутник, коротко стриженный мужчина в черном, все еще зажимал ей рот.       — Не ори, — буркнул назаирец. — Услышат.       Его темные глаза взирали так строго, что она не посмела ослушаться и медленно кивнула.       — Фу-ух, еле поймали, — заметил мужчина в черном. — Что, несчастная любовь сгубила?       — Заткнись, Белка. Девка, ты как, в порядке?       Никакая я не девка, хотелось сказать ей, но язык распух. Катришка кивнула. Видя, что они ей не верят, закивала чаще — и тут же съежилась, глянув в сторону выхода из переулка.       — Сюда идут, — спутник назаирца поджал губы. — Ох и нагнала же девка толпу, ох и нагнала.       — Черт с ней, с толпой, — рыцарь сплюнул. — Я в этой подворотне еле дышать могу, вот-вот грудью в стену упрусь, а мы только вылезли из каналов. Знаешь путь отсюда, чтобы незаметно пройти?       — А чего незаметно? Из-за девки, что ль? Ты её с нами на руках тащить собрался? Видать, мозги отшибло, Арис. У тебя бок на честном слове держится, про плечо вообще не говорю. Если уж решил спасать — отдай мне, я побыстрее буду.       Назаирец передал её спутнику в черном, который совершенно бесцеремонно подхватил Катришку покрепче, по-хозяйски пристроив ладонь на ягодице.       — Отпусти! — взвизгнула она, саданув его острым локтем в шею. — Я лучше… Я лучше уж своими ногами побреду.       — Строптивая, — ухмыльнулся тот, но все же поставил её на землю. — Ну смотри, не угонишься за нами — на себя пеняй.       — Хватит, вы двое. Белка, показывай, куда идти — стража уже близко.       И впрямь, со стороны улицы послышался топот сапожищ.       — Не отдавай меня им, — зашептала она, стараясь не отставать от назаирца — человек в черном, шедший впереди, толкнул хлипкую деревянную дверь одного из домов, лепившихся друг к другу, и замахал им рукой, призывая поторопиться. Вторая дверь располагалась здесь же, давая возможность выбраться из переулка на оживленный рыбный рынок, но и там было неспокойно — сбежалась стража, люди стекались к месту, где её заметил на крыше случайный прохожий.       — Кому не отдавать? Объясни толком, что произошло, девка.       — Я была груба, — тараторила она, шмыгая носом и еле контролируя дыхание на бегу. — Ох, я была так груба, когда смеялась над тобой около «Хромоножки», я не знала, я думала… Пожалуйста, не бросайте меня, я умоляю. Я буду для тебя кем угодно, если выведешь меня в Застенье! Или если спрячешь! Я много не умею, но могу быть твоей любовницей, твоей… твоей шлюхой, да! Могу исполнить все, что ты захочешь, все желания! Я готова даже с ним, с вами двумя…       — Нет уж, спасибо, — фыркнул человек, назвавшийся Белкой, — гонореи мне только не хватало.       — Умоляю-ю-ю… — она перешла на испуганный скулеж, по щекам заструились слезы.       — Заткнись, Белка, не первый раз прошу. Как нам добраться до ворот?       — Так они рядом. Прошмыгнём через толпу и…       — Нельзя через толпу, вопросы задавать станут.       — Ну, тогда свернем?       — Главное, чтобы покороче — девка выдыхается. Шевели мозгами, на нас уже половина рынка пялится!       Катришка слабо прислушивалась к их словам. Она задыхалась, глова кружилась пуще прежнего, но взгляд впился в спину назаирца — и тот никогда не терялся из виду. Довериться ему, фактически первому встречному, которому она умудрилась свалиться на руки… Худшая затея, как справедливо рассудило бы большинство. Может быть, человек в черном ведёт их вовсе не к воротам, а в другое место — в закоулочек, где они оба снимут маски добряков, набросятся на неё, надругаются и изувечат? С другой стороны, что ей было делать? Остальные двери крепко заперты, открыта лишь одна. Либо назаирец выведет её из города и поможет, либо бросит, а исчезнуть в Новиграде очень легко. Исчезнуть навсегда.       — Больше не могу, — прошептала она, припадая на колено.       — Сможешь, — назаирец вновь взял её на руки. — Белка, до Застенья не пойдем — стражники тепленькими возьмут. Ищи уголок.       И человек в черном привёл их в тот самый уголок — под самые городские стены, к которым лепилась южная часть гавани и Путь Славы. Он провёл их по узеньким кривым улочкам, ворча что-то под нос и ловко увернувшись от струи помоев из чьего-то окна. Людей здесь практически не было, кругом стояли одни склады — пустые или полные муки, зерна, рыбы, фруктов. Он вынул из-за пояса связку ключей, которой позавидовал бы любой, и отпер тяжелую дверь, из-за которой им в лицо пахнуло затхловатым спертым воздухом. И запахом чего-то едкого, дурманящего, резкого, отчего у Катришки моментально заслезились глаза.       На одной стороне склада стояли бесцеремонно сдвинутые к стене ящики, мешки побольше и поменьше, тюки со специальными маркировками, покрытые толстым слоем пыли. На другой она увидела нехитрую постель, собранную из одеял и набитого соломой тюфяка, стойку с проржавевшими насквозь старыми клинками, и небольшую бадейку, в которой мог уместиться либо ребёнок, либо очень маленький человек. Но самым удивительным предметом был стол, переливавшийся всеми цветами радуги. Подойдя поближе и протерев глаза, Катришка поняла, что он просто уставлен самыми разными флакончиками причудливой формы — были тонкие и прямые, были пузатенькие, как флаконы из-под духов, были пузырьки, в которые вмещалась всего пара капель, и запыленные бутыли из темно-зеленого стекла, заткнутые толстой пробкой, особенно зловещие среди всего остального. Субстанции по цвету варьировались от ядовито-салатового оттенка до абсолютно черного, пузырились и булькали.       — Не вздумай там ничего хватать, — одернул её Белка. — Пальцев я тебе потом не верну, как и гладенькой кожи.       — Что это? — спросила она, указав на стол. — Какие-то снадобья? Ты — чародей? Магик?       — Если бы, — мечтательно вздохнул тот. — Знаешь, Арис, я был бы непрочь стать чародеем, меня всегда прельщали такие делишки. Жаль, в роду вряд ли найдется какая-нибудь бабка-полуэльфка с пророческими способностями.       — А я слышал, — хрипловато отозвался рыцарь, присаживаясь медленно на ящик и прижимая ладонь к боку, — что не так уж хороша эта чародейская жизнь. Не сахарная. Те, мол, кто в магики записывается, бывает, жалеют потом. Бабы особенно.       — Ну, бабы… Те вечно о чем-то жалеют, нам-то пойди разбери, что у неё приключилось на сей раз, чего недовольная такая — то ли с утра не поцеловал, то ли молоко убежало. Как твои раны, верзила?       — Повязка едва пропиталась. Рабочие у тебя зельица.       — А то ж, я херни не сварю, — рассмеялся тот, достав из мешка краюху немного черствого хлеба и подсаживаясь к рыцарю. — Ты, девка, давай, присоединяйся. Чего робеешь-то? Расскажи нам, от кого ноги уносила, что с крыши прыгать пришлось. Или и впрямь несчастная любовь?       Белка лукаво подмигнул, жуя мякиш. Катришка зыркнула на него недобро, обхватив себя руками — так и замерла около стола, ни к чему не прикасаясь, но продолжая осматриваться, как загнанный зверёк. Аппетита у неё совершенно не было.       — Ничего я рассказывать не буду, — ответила она, фыркнув. — Что я тебя, веселить должна?       — Не хочешь — не говори, нам все одно. Только и из сарайчика моего, будь добра, убирайся — не люблю я таких недоверчивых, с которыми и хлеба не переломишь.       — Нужен мне твой хлеб и твой сарайчик!       Но она не ушла. Уличный шум вселял в неё ужас, вгонял в панику, напоминая о возможности быть пойманной или замеченной кем не надо. Отсюда до «Хромоножки Катарины» не так уж далеко, а они будут искать, они не успокоятся, пока не найдут и не покарают. Пока не покарают её за жестокое убийство. Она замерла около двери, прижав ладонь к дереву, и тихо рассерженно сопела. Тихо, рассерженно и беспомощно.       — Могу сготовить мазь от синяков после побоев, — как ни в чем не бывало продолжал Белка. — И даже отдать задаром. Возьми, подруга — на тебе живого места нет.       — Никакая я тебе не подруга! — взвилась Катришка.       — Она — шлюха из «Хромоножки», — пояснил рыцарь, к которому перешел хлеб. — Я её недавно видел с подружкой на крыльце, когда ходил…       Он осёкся и замолчал.       — Да, я — шлюха! И что с того? Противно меня было на руках держать? Боишься, что я прокаженная какая? Нечего было меня тогда спасать, отдали бы страже — они с безумными беспомощными девчонками любят развлекаться!       — А ты безумна? — с искренним интересом спросил Белка.       — Я не… — она сглотнула, покраснев. — Я просто не понимаю, отчего всем вокруг надо вопить, что я шлюха, когда я больше не шлюха, я не хочу опять быть битой, я сбежала из борделя, я — свободная женщина и буду делать что захочу!       — Значит, она сбежала из борделя…       — Нет, Белка, даже не думай, мы не будем возвращать её обратно. По-скотски это, не по-мужски. Сам знаешь, они в большинстве своем не от хорошей жизни подо всех ложатся.       — Да уж, знаю. Но я тебя считал менее…       — Щепетильным?       — Ага. Менее щепетильным в таких вопросах. Ты сам говорил, в кошеле ни гроша — а маман из «Хромоножки» тебе, может, подкинула бы чего за труды.       — Не подкинула бы, — злорадно осклабилась Катришка. — Она скупая сука, кормит девочек одной овсянкой, чтобы не тратиться.       — Да, в этом плане «Пассифлора» будет получше…       — Мы не будем продавать людей, Белка. Ни сдавать, ни продавать, ни отводить за ручку, как к родителю, ни тащить силком, как пойманных зайцев. Пускай сама решает, куда ей идти, а если попадёт в передрягу какую или её сцапают — то уже не наша забота.       — Хорошо хоть убивать не запретил, — буркнул он, цокнув языком. — Ну, добро. Ты, девка, можешь тут передохнуть денёк-другой, спрятаться, но если я хоть одного флакона не досчитаюсь — испытаю на тебе столько новых формул, сколько выдержишь, а выдержишь ты недолго, поверь, что тоже меня вгоняет в расстройство. А когда я расстроен — ни одной живой твари лучше не показываться.       — Ты её пугать собрался? — назаирец нахмурился. — Принеси мне лучше чистых тряпок, я с ранами сам разберусь. Рассказывай, девка, почему из борделя слиняла. Я это спрашиваю… У-ух, черт… не потому что вернуть тебя туда хочу, а потому что коли уж ты теперь с нами — должна поделиться этой наверняка чертовски интересной историей.       — А вы, — Катришка фыркнула, — тоже не похожи на… на простых людей. На приличных. Крались как мышки по подворотне, еще и вылезли как будто из клоаки какой. Воняет ужасно. И твои раны…       — Ах, это, — отозвался Белка, стоявший около стола. — Пустяки, милая, я его разок задел. Ну и было там еще…       Он вернулся назад, к ящику, на котором рыцарь сидел, как нахохлившаяся птица, и передал ему свернутые в бесформенный комок чистые тряпки — по крайней мере, они казались чистыми на вид. Затем вновь пристроился рядом, совершенно не обращая внимания на то, что назаирец начал раздеваться, неловко расправляясь с застежками доспеха, и взял хлеб, впился в него зубами, отгрызая приличный кусок.       — Я помогу, — обратилась Катришка к рыцарю, делая неуверенный шаг. Она надеялась отвлечь всех от неприятной темы — подробностей произошедших с ней недавно событий.       — Не лезь, — Белка жестом остановил её. — Он справится. Всего-то царапина кинжалом и… пантера поточила об него когти.       — Какая пантера? — она удивленно уставилась на него.       — Ну, такая, видишь? Росточком примерно вот с эти два ящика, черная как ночь, глазища желтые, клыки острые, когти как бритвы. Скажи ей, Арис?       — Ты бы лучше молчал… — рыцарь стёр кровь с оголившегося бока. Такой горы мышц, покрытой волосами, Катришке видеть еще не приходилось. Как и пантер. — Это же наше, личное дело.       — Да брось, очевидно, что она тоже от кого-то убегает. Мы, считай, все подельники. Сообщники. Значит что? Должны быть честны друг с другом. Не удивляйся, милая, нынче деньги можно зарабатывать не только лепкой горшков. Или отдельными частями тела…       Она дернулась в его сторону, замахнувшись рукой и намереваясь дать пощечину, но Белка выдернул кинжал, да так неожиданно, что Катришка отшатнулась испуганно, сглотнув. Она была уверена, совершенно точно уверена, что за поясом он никакого оружия не носил.       — Я бы выпотрошил тебя как рыбку, — в голосе человека в черном более не слышалось юмора. — Прямо здесь, за несколько секунд. Гарантирую, ты бы своих кишок не собрала — так хорошо я работаю этой штучкой. А потом знаешь, что бы я сделал с тобой? Знаешь, прекрасно знаешь. В Новиграде так много голодных, а я такой жалостливый… Особую любовь питаю к псам. Они обычно голоднее всех.       — Белка! — рявкнул назаирец. — Убери кинжал.       Вот так просто, убери кинжал. Обыкновенно, когда вечером сталкиваешься в темной подворотне с выпившими посетителями таверн или развлекаешь в «Хромоножке» тех, кто пришёл оттуда, подобные фразы не помогают. Они никогда не помогают и не помогали до этого. Катришка привыкла к тому, что на вора надо кидаться с первой же попавшейся тяжелой вещью, а не упрашивать его оставить твое добро в покое. Бить того, кто пытается сделать тебе больно, а не умолять о пощаде. Только так, никак иначе. Она не ждала, что Белка послушается своего товарища, но он послушался.       — Простите, — сказала она тихо. — Это всё моя вина.       — Какая вина? — назаирец сплюнул в сторону.       — На слова нужно отвечать словами, а я… я полезла в драку. Это ведь неправильно?       — У Белки острый язык — я в этом убедился, хотя только недавно с ним знаком. Иногда он напрашивается. Забудь об этом и не лезь мне помогать, я сам… А у тебя что, бзик на женские пощечины?       — Может, и бзик, — огрызнулся слабо Белка. — Поглядел бы я на тебя, если бы…       — Если бы, если бы… Надо тебе со всеми цапаться, что ли? Оставь девку и ешь свой хлеб смирно.       Молчали, ели, наслаждаясь царившей внутри кирпичных стен прохладой. Катришка, убедившись, что нехитрая снедь в виде мякиша и сушеной рыбы ничем не отравлена, присоединилась к своим невольным спасителям. Они расположились за импровизированным столом из составленных вместе ящиков, в качестве стульев тоже использовали ящики, мисок и плошек ни у кого не было. Назаирский рыцарь, все еще морщившийся от боли, глотнул из какой-то бутылочки, принесенной Белкой. Он не стал облачаться обратно в свои доспехи, так и сидел в грубой льняной рубахе, бледнотелый, но с красной от постоянно припекавшего солнца шеей. От него пахло потом, кровью, многолетней дорожной пылью, впитавшейся в кожу так, что никаким мылом не вытравишь. Признаться, Катришку он куда больше пугал своим молчанием, нежели странным назаирским говором, а она не могла ошибаться насчет его происхождения — через комнаты борделя прошло много моряков, сходивших с коггов и холков, на мачтах которых реял стяг с голубой розой.       Белка расспрашивал его о какой-то затерянной в лесу крепости, точнее о замке, а назаирец бурчал что-то неохотно и предпочитал налегать на еду, морщась от боли в плече. Пантера царапнула его, так они сказали, но не сказали, где именно на Севере они умудрились найти такое животное. Не сказали, почему Белка ранил его в бок и почему после этого он вообще жив.       Они сидели втроем, на складе, под крепостными стенами Новиграда. Трое людей, объединенных чересчур развитой скрытностью и не слишком-то большой словоохотливостью. Катришка справедливо расценила, что раз они не собираются вдаваться в подробности своих темных дел, то и ей это вовсе ни к чему. Ей и не хотелось ворошить свежайшие воспоминания, от которых кровь стыла в жилах.       — Тебе нужно будет куда-то уйти, — прервал её размышления голос рыцаря.       — Да, — поддакнул Белка. — Не останешься же ты у меня навсегда, хе. Как гласит одна поговорка, гости как рыба — на третий день начинают попахивать.       — Мне некуда идти, — честно призналась она. — Уж по крайней мере ты должен понимать.       Катришка зыркнула в сторону назаирца.       — Понимать? На что это ты намекаешь?       — Намекаю? Я? Нет, вовсе нет, но я подумала… Я подумала, что ты принял моё предложение. Предложение быть твоей…       — Твоей шлюхой, — подсказал с улыбкой Белка. — Ты так и сказала: буду твоей шлюхой. А еще речи вела про свободную женщину и…       Но тут рыцарь взглянул на него так, что он тут замолк и принялся изучать свои сапоги.       — Я… — назаирец откашлялся. — Не веду дел с женщинами.       — Что? — вырвалось у неё глупое.       — Он всего-то хочет сказать, что не привык таскать за собой обузу, если ты понимаешь, о чем я. Женщины ему нравятся. Ведь нравятся, приятель?       — Белка…       — Знаю, знаю, я уже заткнулся. Обсуждайте свои делишки, решайте, кто с кем и как, а потом, как у тебя перестанет ныть бок, убирайтесь. Гости…       — Как рыба — на третий день попахивают. Мы поняли.       — Дружище, я не хотел тебя обидеть, если вдруг…       — Конечно, не хотел. А еще ты, помнится, в каналах упоминал о каком-то предложении, которое хочешь сделать. С сообщниками так не поступают. Я имею в виду, не выгоняют их, предоставив помощь. Несолидно это, Белка.       Он усмехнулся в ответ.       — Меня веселит то, что ты вспоминаешь о какой-то морали только тогда, когда тебе это нужно. Ну да кто не без греха?       — Вот именно, — рыцарь хмыкнул. — Не тебе меня судить.       — Ну и чего ты хочешь от своего будущего подельника? Давай, я сегодня сама щедрость.       — Возьмёшь девчонку под крыло на пару дней. Не криви рожу, если я говорю на пару — значит, на пару. Если она захочет задержаться — вышвырнешь вон.       — Поверь, не захочу, — фыркнула Катришка, отвернувшись. — Я здесь надолго не останусь, найду выход. Даже ваша помощь мне не понадобится, милсдарь лыцарь.       — Насмехаешься? Я-то хлопочу по доброте душевной, не потому что планирую что-то от тебя получить.       — Все мужчины так говорят, а потом требуют. Впрочем… А, что тут объяснять. Уйду, обещаю. Больше никто из вас обо мне и не услышит.       — Мне бы твою уверенность, — Белка облизал пальцы. — Ладно, ладно, по рукам. А то у этого реданца взгляд такой — и не откажешь.       Она вдруг рассмеялась.       — Реданца? Какой же это реданец, если он болтает как назаирец — рявкает да ругается? Нет уж, реданец из него как из меня королева.       Белка выразительно посмотрел на рыцаря, усмехнулся, встретив ответный мрачный взгляд. Катришка сидела довольная, как нажравшийся сметаны кот.       — А девчушка-то просекла, Арис. Не самая глупая, видать. Похоже, здесь больше удивительных историй, чем я думал. Ну, кто начнёт?