Алхимик, I
29 июня 2022 г., 17:13
Над горой собачьего мяса, погруженного на телегу, стоял жуткий смрад и уже вились мухи. Мясник в Обрезках и потроха считал не лишними, а потому никто не удалял из туш ни выпущенных кишок, ни прочих внутренностей — Белка видел стекавшую с края и на колеса кровь, смешанную с говном, и вздувшийся желчный пузырь, и сердце, которое перестало биться каких-нибудь несколько минут назад. Остекленевшие глаза ничего не выражали, розовые языки высунулись из пасти, а по изодранным ушам еще прыгали блохи. Будущее жаркое, которое намеревались раздавать на углах и около харчевен, нынче являло собой преотвратное зрелище и аппетит могло вызвать, разве что, у измученного голодом нищего — сам Белка такими «изысками» уже давно не лакомился.
— Хорошенько же он их уделал, — заметил стоявший около телеги шут — на голове без конца звенела шапка с бубенчиками, разрисованное белым лицо казалось смутно знакомым, но похожее чувство он испытывал, наверное, к каждому второму жителю, с которым сталкивался на Пути Славы или на Площади Иерарха. Гнусь она и есть гнусь, что с них взять, с Ублюдковых собачонок? Некоторые из них казались безобидными — ровно до той поры, пока не настигали тебя в каком-нибудь проулке, намереваясь отходить дубинкой, утыканной острыми шипами. Это сейчас они смеялись и выпивали, прыгали по всей арене, выкрикивая несуразный бред, бряцая колокольчиками и не давая никому покоя. Ночью они выйдут убивать неугодных и колотить должников, схлестнутся в очередной потасовке со Златорубами и тоже отведают собачатины как пить дать.
— Мясник еще лучше их уделает, — пообещал Белка, морщась. — Скажите ему, чтобы пузыри тоже удалял — нечего вкус мяса портить.
— Так нищим-то какая разница? — ухмыльнулся шут. — Им лишь бы животы набить, а вкусно или не вкусно — это последнее дело.
— Ну смотри — будешь сам потом давиться.
Он отвернулся, чтобы поймать лицом спасительный холодок, идущий из глубины каналов — оттуда же доносился чей-то визг, хохот, гомон толпы и звон монет у ставочного стола.
— Гарри… Где ты, Гарри? — шептал гулявший по извилистым ходам ветер. — Иди к нам, Гарри…
— Пшёл вон, чернь, — сплюнул шут, да так, что колокольчики вновь мелодично зазвенели, дергаясь на его шапке, — а то сам к ним сейчас присоединишься — у нас, знаешь ли, нищие не умеют человечинку от собачатины отличить, им всё одно.
— Гарри…
— Эй! Оглох, мудло? Топай на бой, пока я Крюку не рассказал, что ты смыться пытаешься.
Он и пошёл, зная, что реагировать на оскорбление не следует, не став даже запоминать лица шута — за белой краской всё равно ничего не разглядишь. Вонь постепенно рассеивалась, но на место её пришли иные, похожие запахи. Над ареной, где недавно Арис отрубил голову пантере, еще стоял душок, и знатные морщили носы, доставали бутылочки с нюхательными смесями, прикрывали лица шелковыми платками. Какая-то тень приблизилась к нему, предложив сыра и оливок, но он никогда не ел перед боем. Тень двинулась дальше, на другой конец галереи, где Рутгыр Нейлад аэп Ренуальд о чем-то говорил с Арисом Арнскроном — лица их укрывала тень и невозможно было угадать предмет беседы. Белка заметил только бурый, мокрый от крови рукав верзилы, и увиденное его порадовало.
— Вижу, вам наскучило смотреть, как наш бастард своим огромным мечом крошит соперников в капусту, — ухмыльнулся Игорь Крюк, снова заняв свое привычное место распорядителя боев. — Дадим ему немного передохнуть, а пока… Донал Нойе, признанный боец нашей арены, покажет вам что значит драться против дикого вепря, имея при себе лишь кинжал! Открыть клетку! Выпустить зверюгу! Кто окажется ловчее?
Безнадежно, подумал он. Что сделает человек, каким бы воином он ни слыл, с бешеным кабаном, имея при себе лишь ножичек? Тут бы копье или хотя бы алебарду, как у храмовых стражников — зарядить промеж глаз, а там, глядишь, кому-то из нищих сегодня даже свининка перепадёт. Впрочем, мясо скорее приберегут для Ублюдка Младшего, если он, конечно, здесь. Среди толпы нашарить его взглядом не удавалось, привычное его место, карло с красной обивкой, пустовало и никто не решался его занять, даже сам Крюк. Ему оно, впрочем, было и без надобности — бой-то оттуда не видно.
Две противоположные решётки, перекрывавшие входы в тоннели уровнем ниже, медленно и с ужасным скрипом поползли вверх. Первым показался вепрь. Огромный, откормленный скорее до состояния хрюшки, нежели хищника. Торчавшие из пасти клыки влажно поблескивали, длинные и острые — таких клыков Белке еще видеть не доводилось и он мысленно поблагодарил богов за то, что жребий указал на Донала Нойе, а не на него.
— Свинюшка не кормлена, Донал! — предупредил Крюк, усмехаясь. — Зато она вполне может решить, что ты сгодишься ей для обеда, хе-хе…
Жилистый человечек с оголенной грудью и в криво сидящем на голове шлеме на несколько секунд замер, вепрь из своего угла смотрел на него и явно ждал атаки от двуногого, не желая лезть нарожон. Толпа зрителей, точно живой организм, придвинулась ближе, оперлась руками о заграждения, чьи-то сопливые детишки выглядывали из-за ног тех, кто стоял впереди всего, поблескивая любопытными глазками, но их никто не замечал и даже не думал вывести из каналов. На несколько секунд воцарилась такая оглушительная тишина, что можно было услышать, как потрескивает пламя факелов.
А потом Донал Нойе кинулся бежать во весь опор — и толпа ожила вместе с ним. Они рычали, свистели, хихикали, хватали помидоры, швыряя ими то в бойца, то в вепря. Настоящий зверинец, да только вместо обезьян, волков, медведей и шакалов были люди, но звучали они ровно так же. В шуме и гаме еще можно было различить вопли Донала, который бросил кинжал на землю и пустился наутёк, ринулся сначала к решётке, принявшись молотить в неё кулаками, однако стоявшие на той стороне шуты только ухмылялись и визжали, дразнили его. Вепрь уже намеревался насадить жертву на свои клыки — Донал запищал и отскочил в сторону, чудом успев увернуться. Послышался треск проламываемого дерева. Вепрь отступил, фыркая — с морды капала кровь.
— Он не знал, против кого его поставят? — невольно сорвался с губ Белки вопрос. Он думал, что спрашивает себя самого, и искренне удивился, услышав ответ.
— Конечно нет. Так интереснее, правда?
Аэп Ренуальд остановился около него, держа в руке серебряный кубок.
— Вепрь скоро измотает его и порвёт в клочья, — Белка повернулся к нему.
— Мне казалось, ты знаешь правила и тебе подобное… привычно, — он сделал глоток и пожал плечами. — Если он умрёт — это его вина, и только. Мог ведь и бороться до конца.
— Ну да, ну да, запрыгнуть кабану на спину и всадить нож в холку. Только сдается мне, что ни один из вас этого сделать не сможет — и точно так же будет от него улепётывать с поросячьим визгом.
— Тебе жаль этого нордлинга?
— Нет, но все эти новые порядки плохо пахнут. Я что, тоже не узнаю своего соперника?
— К сожалению. Или к счастью. Да и какая тебе разница, кем он будет или чем? Уверен, ты справишься со всеми невзгодами, какими бы они ни были.
Ничего ты не уверен, подумал Белка. За всеми этими красивыми словами скрывались хитросплетения искусной лжи, которой так славились Черные. Нильфгаардцев всегда следовало читать по одной четкой схеме: если они говорят одно, то имеют в виду совсем иное, противоположное, тем более если это знатные торгаши, имеющие в империи определенную репутацию.
Донал Нойе наматывал уже третий или четвертый круг по арене и явно выдыхался, грудь его тяжело вздымалась. В какой-то момент он углядел подходящий участочек на деревянной стене, подпрыгнул, попытавшись уцепиться за заграждение и Белке даже показалось, что ему это удалось, но тут кто-то со злорадным смехом выхватил дубинку и ударил ему по пальцам. Донал взвыл и рухнул на землю, покатился кубарем, поднимая в воздух облачка пыли и песка — тут-то вепрь и настиг его. Своими клычищами он вспорол живот Нойе. Толпа заорала пуще прежнего, в вепря с новой силой полетели помидоры, камни, деревянные кружки и даже факел. Донал Нойе, безвольно повисший на звере, захлебывался кровью, пачкая бурый мех — он походил на безвольную тряпичную куклу. Кабан развернулся и скинул его с себя. Словно мешок с картошкой, подумал Белка. Как ненужную, опостылевшую ношу. Кабан топтался в его кишках, вылезших из распоротого брюха, рыл копытами землю и похрюкивал — так, словно был очень счастлив.
— Неприятно, должно быть, умирать вот так, — сказал нильфгаардец, невозмутимо поправляя брошь с цитринами.
— По уши в крови и говне, да, — не очень любезно отозвался Белка. — Возможно, и я сегодня так же закончу.
Он быстро глянул на Черного, но в лице того не дрогнула ни одна черточка.
— Надеюсь, кто-то произнесёт добрые слова в его честь, — только и хмыкнул он. — Прежде сражался храбро, а умер…
А умер так же, как умер бы любой другой, если бы его выпустили на арену против дикого кабана с кинжалом в руке. Вепрь — это вам не волк и даже не лось, уж Белка-то знал, о чем говорил.
— Гарри, где ты?..
Я здесь, чуть было не ответил вслух он. Обернулся, убеждаясь, что позади никого нет, и выдохнул с плохо скрытым облегчением. Оказалось, призраки прошлого и под землю могли проникать.
К ним подошёл какой-то реданский дворянин в красном плаще и завёл с нильфгаардцем типично светскую беседу о лошадях, охотничьих псах и соколах. Серебряный кубок так и стоял на заграждении, источая слабый аромат винограда, и Белка смотрел на него совершенно непроницаемым взглядом, так, что любой бы решил, что он в трансе. Рука сама собой потянулась к карману, пальцы нашарили на дне свернутую во много раз бумажку, в которой что-то пересыпалось из одного конца в другой по мере того, как он крутил её туда-сюда. Аэп Ренуальд отвернулся, беспечно беседуя с реданцем.
— Мои гончие, — вещал тот, — натренированы так, что не пожирают лежащую на земле добычу. Идеальная дисциплина. Все-таки собака и кнут — вещи вполне совместимые.
— Охотно верю, — усмехнулся Черный. — А мои псы никогда не теряют следа. У них феноменальный нюх. Может быть, нам стоит совершить некоего рода обмен — вы мне своих терпеливых помощников, а я вам — первоклассных ищеек?
Оба рассмеялись и у обоих смех был насквозь фальшивым.
Белка так сильно стиснул в кулаке свернутую бумажку, что услышал хруст. Он травил не единожды и самыми разными способами, да и момент был как нельзя более подходящим — полумрак, увлеченность толпы, отвлекшаяся жертва… Однако бумага хрустнула и нильфгаардец как будто бы что-то заподозрил.
— Ты еще здесь, нордлинг, — он обернулся. — Тебе бы готовиться к бою внизу, а не прохлаждаться.
Вепрь никак не желал возвращаться в клетку — он хрюкал, бродил по арене и подбирал валявшиеся повсюду помидоры. Кровь мертвого Донала Нойе давно впиталась в землю.
— Как пожелает милсдарь.
А милсдарь желал ему смерти.
Арис Арнскрон стоял наверху и грыз яблоко, а рядом с ним крутилась какая-то полуголая шлюха. Белка заметил, что рану ему все-таки кто-то перевязал — на предплечье намотали плотную зеленую тряпку.
— Уйди, — сказал он куртизанке и та спешно ретировалась. — Ну что, собрат по несчастью? Нравится тебе наше житье-бытье на арене?
— Видал места и похуже, — угрюмо отозвался здоровяк, выплевывая косточку. — Было время, когда я мотался по самым разным городам только ради того, чтобы кому-то раскроить башку.
— И что, удавалось?
— Не всегда. Случалось, что башку почти раскраивали мне.
Свежо предание, да верится с трудом.
— Знаешь, а ты чем-то даже похож на этого вепря. Хмурый такой, клыков длинных не хватает.
Кто-то набросил на шею вепря верёвку и животное силой принялись затаскивать обратно в клеть, над трупом хлопотали все те же женщины, что прежде присыпали лужи крови песком. Кабан визжал, хрюкал, упирался, оставляя копытами глубокие борозды, но сделать ничего не мог.
— Может, я и похож, но… — Арис усмехнулся. — Визжать так же не стану. Да и убегать тоже, как этот Нойе.
— Рутгыр говорит, что Донал не знал, против кого его поставили биться, — Белка пожал плечами. — Думал, против какого-нибудь мужика вроде него самого, а получилось… В общем, не виню я его.
— Я тоже. Да и за что его винить?
Жизнь, хотелось сказать ему, это тоже своего рода схватка с вепрем — только кто-то выступает против него с длинным копьем, кто-то с мечом, а кто-то с кинжалом, как Донал. Если ты убиваешь своего вепря, то можешь полакомиться вкуснейшим мясом, как наградой. Ты можешь убежать от вепря, даже вполне успешно, и искать добычу помельче, тебе по силам. Но если вепрь убьет тебя…
— Не знаю, — ответил он. Призраки в его голове опять зашептали, стали звать его пуще прежнего.
— Гарри…
— Смотрю, ты в хороших отношениях с этим Черным, — сказал Арис. — Чем он лучше других?
— Да ничем, — ответил Белка, хмыкнув. — Просто, понимаешь ли, трудные времена заставляют нас обращаться не к самым лучшим средствам. Правильно говорят, оголодаешь — сожрешь свой ремень, сапоги, говно. Всё, что хоть мало-мальски как еда сгодится. Нильфы — они, конечно, тоже на звание самого что ни на есть говна претендуют, но что поделаешь.
— А что случилось-то с тобой? Что за трудные времена?
Если бы мог и имел желание — рассказал бы всю правду, но ни того, ни другого у Белки в этот день не наблюдалось. Он махнул рукой.
— Деньжат хотел, вот и все. А нильф платит не меньше нордлинга, а то и больше иногда. Что тебе, незнакомо это?
Дело было, пожалуй, не только в этом. Черный отбывал тогда на Юг, обратно на родину, и мог пустить его на борт корабля — так, чтобы недруги никогда не нашли, не догадались, где он прячется. Недруги, обнаружившие на укромной полянке девять мертвых тел без признаков насилия. Не хватало только его трупа — так они все и поняли.
Их хрипы до сих пор звучали в его ушах. Они звали его по имени, настоящему имени, не по прозвищу, а он стоял и смотрел, как кровавая пена выступает на их губах. В кармане у него тоже пряталась бумажка с завернутыми внутри кристалликами — прямо как сейчас.
— Ты понравишься местной публике, если задержишься тут подольше, — сказал Белка. — Правда, рано или поздно им надоедают сплошные победы…
— Неужто?
— Думаю, Нойе именно поэтому и вывели против этого борова. Он уже несколько лет никому здесь не проигрывал, вот Крюк и решил добавить огоньку.
— И что, никто из чемпионов не знает о своей участи?
— Все до одного знают. Но это нечто вроде… зависимости, что ли. Попробуешь несколько раз — и уже не получится отказаться. Убийство — оно как фисштех. Нюхнешь дозочку, потом еще одну, еще, еще…
— Поначалу будешь блевать, — продолжил Арис. — Потом…
— Потом станешь унюхиваться как свинота. И будучи на вершине…
Белка сделал жест рукой, свистнув.
— Если оба выживем, — сказал он, ничуть в это не веря, — выпьем за Донала в «Нигде». И чтобы хоть кому-то из нас ума хватило остановиться.
— Да, — кивнул Арнскрон. — Выпьем.
Арену снова засыпали песком, чтобы будущие бойцы не скользили по земле, залитой кровью. Толпа, которой пришлось подождать, пока угомонят вепря, вдоволь налакомилась оливками, сырами, жареным мясом и фруктами, напилась пива, в аристократах плескалось вино — все они засвистели, зарычали, размахивая руками. Требовали нового поединка. Во всем этом великолепном и одновременно ужасающем хаосе он не заметил исчезновения Ариса, а сам, ведомый знанием о том, что следующий поединок как раз его, стал спускаться вниз.
Из-за хитро спрятанного пояса выскользнули два длинных широких кинжала, больше напоминающих стилеты. Сидя на ящике, он поплевал на сталь, наскоро вытер её засаленной тряпочкой, всматриваясь в отражение собственных глаз на поверхности клинка — и никто теперь не звал его по имени, не различал его слух никаких подозрительных шорохов поблизости, никаких призрачных шагов. Только шум толпы, только лязганье цепей где-то наверху — шуты проверяли исправность подъемного механизма решетки. Белка вытащил из нагрудного кармана бутылек размером с его большой палец, хорошенько заткнутый пробкой. На дне плескалась зеленая маслянистая субстанция. Он поворачивал бутылек так, этак, рассматривая её столь внимательно, что могло показаться, будто бы он видит это впервые. Неправда. Он пользовался ядами с детства. Когда от его самодельной приманки сдохла первая крупная крыса, мать решила, что было бы неплохо отдать его в ученики какому-нибудь алхимику — не задаром, конечно. Он обошёлся недочародею в восемьдесят крон — еще двадцать и можно было бы считать, что ребенок стоит примерно столько же, сколько рядовое убийство у каких-нибудь молодчиков.
Над ним всегда смеялись. Всегда говорили, будто бы яд — это оружие женщин, но он неутомимо доказывал обратное. Пол не имел значения. Яд хорош только в руках тех, кто умеет его изготовить и правильно использовать. Вот сейчас, например, в склянке плескалась Горькая Победа. Горькая, потому что одной капли, растертой по клинку, хватит, чтобы малейшая царапина обернулась жутким мучением. Даже если схватка окончится не в твою пользу, долгой и счастливой жизни врагу тоже не видать.
В свернутом кусочке бумаги шуршали кристаллики, без малейших проблем растворявшиеся в любой жидкости, в любом алкоголе. А вещество, заключенное в них, было в столь малой дозе, что почти наверняка после вскрытия его никто бы не обнаружил — и тогда создалось бы впечатление, что Рутгыр Нейлад аэп Ренуальд умер от простой почечной или печёночной недостаточности. Ибо все симптомы будут налицо — например, темная слизь на губах и ноздрях. Яд сравнительно молодой, если можно было так выразиться, но уже испытанный. Он, Белка, человек, некогда именовавший себя Гарри, совершенно не походил на отравителя и уж точно не походил на ученика алхимика. Ученика, который ради секретов своего новоявленного родителя и наставника сварил прекраснейшую субстанцию, после которой тот благополучно отправился в мир иной. И совершенно без боли!
Никто не признавал в нём магистра отравляющих искусств, а оттого люди умирали крайне неожиданно и быстро. Умирали прежде, чем успевали выговорить проклятья в его адрес.
Он еще таращился на пузырек с зеленым содержимым, когда услышал скрип решётки — и именно тогда какой-то импульс, какая-то внутренняя догадка побудили его спрятать яд в карман, не откупорив склянки.
***
Катришка подобрала подол платья и высунула одну ногу в окно, коснувшись ступней чуть шершавой черепицы. Не сказать, что она страшно боялась высоты, но в тот миг её могло испугать все — внезапный крик снявшейся с места птицы, скрип дверных петель, крики играющих детишек или полный ужаса вопль. Зверски кружилась голова, разум будто бы плавал в плотном дыму и дыхание из беззвучного превратилось в тихий хрип. — Х-х… — выдавила она из себя, держась за подоконник. Свежий воздух, стоявший над крышами славного города Новиграда, не принёс долгожданного облегчения — он казался еще более спертым, как бывает в жару, еще более зловонным, еще более мерзким, липнущим к коже и волосам. Он проник в легкие и заполнил до отказа, но дышать Катришка все равно не могла. Не дышала и даже не смела двинуться вперёд. Здесь, на высоте второго или третьего этажа, она чувствовала себя забравшейся на горный пик, на вершину Горгоны, что в хребте Амелл, или где-то там, еще дальше, чем, где холоднее и ветер сдирает плоть с костей. Боги, о всемилостивые боги… — Не смогу… Я не смогу! Кровля под её маленькой ступней была холодной как лёд. Неимоверное желание повернуть назад сковало изнутри, не давая двинуться дальше. Обернись, шептал чей-то зловещий голос в голове. А оборачиваться нельзя, ни в коем случае, запрещено — ведь там лежала она, в воде, окрасившейся кармином, с каплями крови на грудях, в лопающихся один за другим мыльных пузырях. Там было еще тепло, душно, как в бане — и там пахло убийством. И чудилось, что первому же, кто войдет в комнату, даже не понадобится смотреть на труп или искать валявшийся где-то рядом нож. Этот человек обо всем догадается шестым чувством. Шумно дыша, она перекинула вторую ногу, крепко держась за подоконник — казалось, на это простое движение ушла целая вечность. Коленки подогнулись, стоило Катришке взглянуть вниз. Под ней ходили люди, переговаривались торговки рыбой, поскрипывали проезжавшие мимо телеги. Пестрый люд куда-то спешил, не поднимая глаз, не видел замершую на крыше рыжеволосую девчонку, не мог знать, что она на грани — и почти никак не мог предотвратить её падения, если бы ей, конечно же, захотелось упасть. Всхлипывая, она мелкими шажочками двинулась вперёд, раскинув руки в стороны. Мысль о роковом прыжке манила, ни на мгновение не покидала её воспаленного сознания, вцепившись в него будто клещами. Одно неверное движение, всего одно — и она полетит вниз, ударится о землю, сломается, разлетится осколками… Нет, ничего в этом не было поэтичного, она знала. В «Хромоножке Катарине» не случалось, чтобы девушки выбрасывались из окна, да и разбиться на такой высоте трудно, разве только шею свернуть, но Катришка все же знала, что именно это значит — разбиться. Голова сплющится, как печеное яблоко, из неё хлынет кровь, глаза вывалятся из орбит, мозги размажутся по влажным после очередной лужи помоев плитам. Она упадет с хрустом и хлюпаньем, изломанная, жуткая, переживающая последние мгновения с мучительной болью. Попробует пошевелить хоть пальцем, вложить оставшиеся силы, но услышит лишь скрежет собственных крошащихся костей. А может, и не услышит. Но иного выхода не было. Нужно идти. Иди или погибнешь. Иди или они нагонят тебя, они поймут, что это сделала ты, потому что больше некому. А даже если бы это была и не ты, подозрение все равно пало бы сначала на тех, кто близко общался с ней. В первую очередь — на соседок по комнате… — Не смогу-у-у… — опять завыла она. Сможешь, сказал кто-то в её голове. Иди. Просто иди вперёд. Во рту растеклась горечь, слезы остывали на щеках, но она пошла, глотая их, к самому краю крыши, перемахнула на соседнюю, оттолкнувшись ногами. Кроличья душонка взяла верх на мгновение, вырвав из груди сдавленный всхлип. Катришка удачно приземлилась на другой стороне, присела на корточки, упираясь ладонями в черепицу — на сей раз её холод казался поистине спасительным. Сердце так и выпрыгивало из груди. — Видишь… — выдохнула она, обращаясь скорее к себе самой. — Нет ничего невозможного. Просто нет. Внизу с обеих сторон раскинулся порт, шумный, пропахший рыбой и так страстно Катришкой ненавидимый. Она видела крыши складов в Серебряном Городе и скалы Храмового Острова. Даже слышала звон колоколов, призывающий к молитве. Остановилась, оглядывая пришвартованные у берега галеасы и холки, когги и шхуны, пузатые каракки и неказистые рыбацкие лодчонки с навесами. Где-то реял реданский орёл, где-то темерские серебристые лилии, где-то аэдирнский шеврон и каэдвенский единорог, но среди всего этого разнообразия стягов она не заметила ни единого с голубой розой. Назаирский рыцарь опять не сможет уплыть в свою дикую, вечно восстающую страну. Она чертыхнулась, мотнув головой и поджимая губы. — Конечно, Катарина, продолжай думать о других больше, чем о себе — и однажды кончишь в могиле. Болезненное напряжение ушло из мышц, вдох на сей раз получился как надо. — Я убила её, — сказала она себе тихонько. — Убила так, словно имела на это право. Вскрыла ей глотку, прежде чем она успела пискнуть. Она еще там, остывает, нежится в своих пузырьках… Окровавленная, с застывшей на лице гримасой страха, с волосами, плавающими на поверхности мыльной воды, над которыми потрудился затупившийся нож. Не лысая, как ей хотелось изначально, но уродливая. Остальные поймут, что это была месть. Они узнают. Они… — Я жалею… Я так жалею! Я… Однако темная часть не жалела. Темная Катарина внутри неё возрадовалась, свершив то, что должна была свершить, и на добрые несколько секунд отстранилась от этого мира, с глупой улыбкой созерцая сбегающие вниз по телу кровавые ручьи, впадавшие в бадейное море с обломками чего-то некогда прекрасного, с остриженными темными прядями. Ей было хорошо, обо всем она забыла. Мысли её были безоблачными, словно только что добрую порцию горячей каши проглотила, и странное незнакомое тепло растеклось по телу. Затем жар. И только потом лютый холод пополз по жилам. Интересно, нашли ли её уже? Нашли ли мертвую Зузю? Сколько времени она бродила по этим крышам, прыгая с одной на другую — поначалу неловко, как пытающийся научиться летать птенец, а потом все быстрее и увереннее? Спуститься бы… Но она не могла. Спущусь — и они найдут меня, думала она. Пальцы испачкались в крови, алыми каплями забрызгало подол, может быть, даже лицо. Катришка судорожно ощупала собственные щеки, остервенело принялась сдирать с кожи присохшие тоненькие корочки. Внизу все ходили и ходили люди — отстраненные, молчаливые, не поднимавшие взгляда к крышам. В каждом из них ей виделся враг, каждый мог оказаться стукачом, который отправится искать ближайшего храмового стражника, чтобы донести ему о девчонке в перепачканных кровью тряпках, сползшей с крыши по водосточной трубе и пустившейся наутёк, как сытая куница из курятника. В то же время так странно было, что никто еще не заметил её. Никто не тыкал пальцами в небо, никто не кричал и не призывал к благоразумию — и так даже лучше. Она отступила подальше от края, пошла по самой середине, не очень-то и представляя, куда ей следовать, ибо если бордель-маман с подопечными уже нашла тело, то вскоре по Новиграду развесят ориентировки с её лицом. Или не развесят, что будет невероятно удачно. Долго на черепице не просидишь, это она прекрасно понимала. Ступни уже начинало неприятно покалывать от холода, по коже побежали мурашки. Можно добраться до какого-нибудь дома, где есть малоиспользуемый или вовсе необитаемый чердак, затаиться подобно мышке, а ночью выйти на поиски еды… Но и ночью, Катришка знала, город не спал — и оттого куда выше была вероятность влипнуть в новую передрягу. Её шатало, бил озноб, колени подгибались. Очередной прыжок с одной крыши на другую едва не обернулся страшным падением — в последний момент страх сковал члены и сила в напружиненных ногах куда-то пропала. Катришка вскарабкалась наверх, шумно сопя. Оглянуться боялась, как и услышать чей-то топот на улице. Она бы подняла визг, как бы сильно ей ни хотелось зажать себе рот. Путь по воздуху закончился неожиданно, так, что ей чудом удалось удержаться на краю. А тот край, на который надлежало перескочить, был слишком далеко — настолько, что даже опытному прыгуну не удалось бы туда добраться. Катришка обхватила себя руками, ветер трепал её волосы и платье. — Эй, ты! Да-да, ты! — раздался окрик снизу. Она сглотнула, перепуганными глазами уставившись на мужика, остановившегося на середине широкой улицы. — Чего это ты на крыше забыла, дура? Слазь-ка, пока кости не переломала! Она думала о сломанных костях там, еще в борделе. Думала, каково это будет — падать вниз, потому что другого выхода нет. Особенно храбрые малолетние беспризорники развлекались лазаньем по крышам и спрыгивали на навесы рыночных прилавков, козырьки домишек, спускались по водосточным трубам, рискуя разбиться, но Катришка храброй не слыла. Да и о какой храбрости могла идти речь сейчас? Она пялилась на прохожего, приоткрыв рот, как выбросившаяся из воды рыба, подмечая одновременно то, как он осматривает её, прищурившись, с ног до головы. Пятна крови на подоле успели подсохнуть, потемнеть, однако это не могло её спасти. — Уйди!!! — закричала она, с ужасом осознавая, что другие люди тоже начали оборачиваться и озираться по сторонам. Маленький мальчик, игравший со сверстниками в салки, ткнул в неё пальцем. — Девка! Девка с ума сошла! Прыгать хочет! — Стражу кликните! — Кто это, мамочка? А почему девочка на крыше? — Стра-а-ажа-а! Она заметалась туда-сюда, как загнанная в угол крыса. Шум на улице нарастал, все больше народа стекалось к дому, на крыше которого Катришка застыла, бледная как смерть, как мертвое изваяние из мрамора. Одни упрашивали её ласково, уговаривая слезть, другие запугивали и угрожали, третьи пытались успокоить, но тщетно. Они все меня видят, думала она. Спустись — и толпа сожрёт тебя, как лакомый кусочек мяса. Среди ничем не выделяющихся лиц она замечала беззубых голодных нищих, прячущихся в самых темных закоулках Обрезков, размалеванных проституток, напудренных благородных дам, простых бедняков и торгашей с рыбного рынка. Многие тянули к ней руки, словно ожившие мертвецы, вставшие из могилы и пытающиеся утащить с собой. Она не верила в богов, но мысленно начала молиться, прислушиваясь к отдельным долетающим до неё разговорам. — Что это с ней? — Никак, умом тронулась. Глянь на рожу-то: слюни с уголка рта текут, зенки бешеные, как у свиньи перед убоем… — Мама, а девочка полетит? Она наверху, потому что хочет летать? — Стража-то где? Снимите девку с верхотуры, нам же потом через труп её перешагивать. Труп? Да, до этого могло дойти. В груди заболело, она отшатнулась, отступила на середину крыши. С одной стороны на неё смотрела толпа, с другой стороны располагался узенький переулочек с парочкой давно закрытых лавок, которые никому еще не успели передать во владение или продать. Навес из белых и зеленых полосок изрядно прохудился под дождями и снегом, дыры на нём можно было разглядеть невооруженным глазом, а деревянные столбы, удерживавшие ткань, надежными не казались. У Катришки вспотели ладони. — Ну наконец-то! — услышала она с другого края чей-то возглас. — Мазелька какая-то на крышу влезла, прыгать собралась! — Чего плетёшь? — отозвался другой голос. — Крыша, вон, пустая. Где твоя мазелька? — Да там, милсдари стражники, там она — затаилась, что змея в гнезде с яйцами. Она, кажись, немного разумом тронулась, визжит и зенками безумными зыркает. Спустить надобно бы, а потом отдать кому следует. — Ну, пойдем, ребята, посмотрим. Куда отдают безумных девчушек, лазающих по крышам? Каков вообще путь безумцев? Катришка, которая никогда об этом не задумывалась, шумно сглотнула и снова уставилась на навес. Толпа продолжала шуметь, кто-то ругался, попав под дождь из помоев, храмовые стражники бряцали алебардами и латами. Они были уже близко. — Боги… — прошептала она, дрожа. — Боги, прошу, не дайте мне умереть. Не дайте мне вернуться туда, к ней, не дайте… Не… Чья-то невидимая рука словно бы подтолкнула её вперёд. Она с визгом полетела вниз.***
Он прошёл под решеткой, демонстративно облизнув лезвие кинжала. Для тех, кто знал его достаточно близко, это стало бы знаком того, что клинки, по крайней мере один из них, не отравлены, но подобных людей у Белки совсем не осталось — так что он послал этот знак Арису, не заботясь о том, поймет он или нет. В конце концов, они не раскрывали друг другу своих секретов. Приблуде, в общем-то, и скрывать было нечего. Белка видел его меч, видел, как тот может с ним управляться — непривычные для здоровяка скорость, ловкость и умение подгадать нужный момент для удара. Это тебе не увальни, которым понадобится пять секунд, чтобы обернуться, а ты им уже глотки перерезал. Разумно ли было отказаться от яда? — Ожидаемо, — сказал он, глядя Арису в глаза. — Помнишь, что я говорил тебе? Про вепря и оружие? Впрочем, даже это было не самым главным, ибо они еще до боя условились — биться друг с другом до конца и без ненужного выпендрежа. Вот только многие выпендреж частенько недооценивают, из-за чего и позволяют порой клинку войти прямо меж лопаток, давятся кровью и умирают на месте мучительно. Всего-то от одного тычка в нужное время и в нужное место. Гарри никто не учил драться на мечах, у него не было своего наставника, который выводил бы его каждое утро во внутренний двор замка и ставил сначала против соломенного чучела, а потом против окрестных мальчишек, взятых в оруженосцы. Уж такая у него была биография, между прочим совершенно не выдуманная на ходу. Он действительно был сыном проститутки, но не здешней, а из другого города, поменьше, названия которого он уже не помнил и вспоминать не желал. Как и все беспризорники, Гарри по мере взросления очень быстро покатился по наклонной — расправившись с алхимиком-учителем, он связался с дурной компанией и сбежал в леса, грабить обозы и вскрывать глотки купцам. Вернее, этим занимались старшие товарищи, пока он варил в котелке яды для их черных дел, гордясь своим положением, ведь не в каждой ганзе найдется подобный человек. Он был тогда еще слишком молод и глуп, чтобы понять — его талант и постоянное совершенствование мастерства не вызывали у остальных ни капли уважения, а попытки выделиться и заработать авторитет раздражали головорезов. Они признавали только тех, кто убивал и дрался со сталью в руках, но не с самодельными мензурками и мешочком трав. Гарри выбрал кинжалы. А что? Легко спрятать за поясом и под плащом, легче намазывать ядом, скорость атаки должна быть повыше. На время он даже забросил свои робкие исследования и стал ходить вместе со всеми на дело, ожидая, что его положение упрочится. Как же он ошибался. — Убей меня, — сказал он, поигрывая кинжалами. — Это ведь просто. Просто, потому что из них двоих скорее Арис был вепрем, чем он сам. На мгновение Белке показалось, что он чувствует то же самое, что ощущал Донал Нойе, выходя на свой последний поединок. — На твоем месте я бы поменьше разговаривал, — отозвался здоровяк, поднимая меч. — Отчего же? Следить за дыханием скорее тебе придется, нежели мне. В этом наученный опытом Гарри был прав, его соперник это понимал — это понимание отразилось в его глазах. — Хватит языками чесать! — заорал Крюк. — Где драка? Мы хотим бой! — Бой! Бой! Бой!!! — надрывалась толпа. Рутгыр Нейлад аэп Ренуальд безразлично попивал свое вино, застежка плаща с цитринами поблескивала всякий раз, когда ловила собой свет факела. Подумать только, все могло бы закончиться в тот миг, когда на дне бокала растворились мелкие кристаллики, но… Кристаллики, завернутые в бумагу так, что лишь он один мог незаметным движением высыпать их, остались у него в кармане. А нильфгаардец по-прежнему цел и невредим. А вот и Арис двинулся вперёд, взмахнул мечом, словно собирался рубить голову чудовищу — Белка закружился, отскакивая в сторону и избегая резких выпадов. Сталь свистела в воздухе, чужие мускулы под стеганкой напряглись, задвигались так, что ему на мгновение даже захотелось полюбоваться, но это стоило бы жизни. Он напрыгнул, контратаковал, но кинжал мазнул по стальным пластинам доспехов, даже не вспоров ткани. — Ты и впрямь как белка, — сказал Арнскрон. — Скачешь хорошо. — Я думал, ты не оценишь, — осклабился он в ответ, показав зубы. Полумрак радовал его — слишком яркий свет слепил бы, не давая вовремя увидеть атаку соперника и увернуться, но даже в таких условиях ему пришлось нелегко. Реданец, ибо нерадивый его папаша был реданским дворянином Ромиллом с его слов, дрался прекрасно — так, словно его учили лучшие фехтовальщики. Хотя, наверное, фехтованием это нельзя было назвать. Арнскрон был крупнее, но двигался как пантера, быстро, гораздо быстрее, чем Белке представлялось поначалу — и он сочетал скорость с невероятно тяжелыми ударами, которые рассекали воздух так, что нутро ежесекундно содрагалось от страха, даже если клинок бил далековато. Инстинкт самосохранения включился, не иначе, подумалось ему. Белка контратаковал, метался туда-сюда, и дышал, дышал, дышал. Арнскрон даже не запыхался. Они были слишком глупы, чтобы понять — увлеченная возня с аконитом и минзурками вовсе не столь безобидна. Ганза насмехалась над алхимиком-недоучкой, воровала его добычу с налетов и презирала даже в тот миг, когда он вышел из тени, из-за их спин, даже когда начал драться наравне со всеми. И тогда они познали на себе боль от пузырящихся внутренностей. В его голове они до сих пор лежали вповалку, раскинув руки, стонали, не в силах даже стянуть штаны — и зловонная жижа вперемешку с кровью сочилась из их задниц, но в тот миг ни один о том не волновался. Они хлебали из одного котла еще несколько минут назад. И умирали около этого котла. Ловкий прыжок спас его в последнюю секунду — сталь опасно скользнула всего в нескольких сантиметрах от его уха. Здоровяк замешкался на секунду, делая вдох. Кинжал Гарри рассек ему бок, окрасив стеганку алым в еще одном месте. Арнскрон дрался прекрасно для того, кому уже нанесли ранение, да не куда-нибудь, а в плечо. — Гарри! — хриплые голоса мертвецов не умолкали в ушах. — Иди сюда, Гарри! Иди к нам! К ним? Куда? Уж не в преисподнюю ли? — Что ты круги наворачиваешь, дурила? — заорал случайный зритель из толпы, обращаясь непонятно к кому. — Убей его! Убить? Но сегодня он должен был расправиться лишь с одним человеком — и этот человек стоял наверху, не то чтобы слишком высоко и не то чтобы слишком низко, бокал в его руке опустел почти наполовину, цитриновые глаза орла зловеще сверкали, как заколдованные. Жизнь научила Гарри расправляться с теми, кто намеревался его предать. Арнскрон рычал от боли, зажимая бок ладонью. Кровь сочилась сквозь его пальцы. — Сделай вид, что умираешь, — прошептал Белка одними губами. — Что?.. — Умри! То, что произошло позднее, никто из них иначе как сказочным везением назвать не мог. Еще до того, как кинжал полетел в нильфгаардца, оставляя за собой легкий серебристый след, как комета, кто-то заорал от боли во всё горло, свет факелов странно задрожал, ухо уловило щелчок тетивы самострела — и далеко не одного-единственного. Игорь Крюк исчез со своего места, скрывшись за спинами охранявших его молодчиков, и на галерее началась паника. Мелькали измазанные лица шутов, искаженные гримасой не то ужаса, не то ярости, полилась снова кровь, завизжала какая-то девка, но визг этот сразу же стих с очередным щелчком арбалета. Зазвенели разбитые бокалы, с грохотом падали брошенные кружки из-под пива — те, кто поумнее, хватали сундуки с добром или распихивали по карманам драгоценности, рассчитывая исчезнуть в суматохе, однако их неминуемо настигала кара в виде тяжелого болта с острым наконечником. Белка уже видел несколько тел, висевших на перилах. Что-то случилось. Что-то, чего они никак предвидеть не могли. — Что за… — хрипел Арис, оглядываясь по сторонам. Пришлось ухватить его за огромную лапищу, перебросить через плечо, чтобы тот удержался на ногах. Он недобро посмотрел Гарри в глаза, шипя от боли. — Идти можешь, верзила? — Только если… Если недалеко. — Работаем, парни! — раздался голос с галереи. — Пора разогнать всю шушеру Ублюдка по норам, пусть знает, что Тесаку его шутки не по вкусу! — Ой-ёй… — Белка прищурился. — Это Златорубы. У них контры с Сердцеедами из-за территорий, ну и всего прочего. Устроили, кажись, облаву. — Какого черта надо было… вгрызаться мне в бочину, если ты не собирался?.. — Извини, дорогой, не мог же я предугадать, что так случится — откажись мы драться, нас бы бросили в бой против какой-нибудь выверны, а там шансов немного. — У них еще и выверна?.. — Будь любезен, прикрой варежку — больше сил сохранишь. Под ноги упала голова шута — он с отвращением отпихнул её ногой. Наверху еще пытались сражаться, звенели мечи, утыканные шипами дубинки в кровь разбивали чужие колени и локти, и одна из четырех деревянных решёток, преграждавших путь, вдруг со скрежетом поехала вверх. Белка присмотрелся — один из людей Ублюдка сцепился с краснолюдом в рукопашной схватке, совершенно забыв про рычаги. Случайный удар перебил слаженный механизм, открыв им дорогу к свободе — и только так можно было выбраться наружу, ибо не шло даже речи о том, чтобы пытаться карабкаться по стенам туда, где убивали и где царил хаос. — Ну что за денёк… — бормотал Гарри, поддерживая Арнскрона — его вес уже начинал неприятно давить, но выхода не было. — Куда мы идем?.. Ты же сказал раньше, что там тупик. — Верно, тупик. И нет факелов, ключ только у меня. К тому же, эта решёточка выглядит такой старой и никому не нужной. То, что надо. — Зачем?.. — Схорониться от Златорубов, конечно. А ты чего думал? Перевяжем тебе рану, благо не глубокая — и двинем в город. Никто и не поймет, что мы тут были. — Черный поймет. Черный… — Он мертв. Расстояние было слишком близкое, чтобы промахнуться, ты же видел. Здоровяк повернул к нему бледноватое лицо, замотал головой, ухмыляясь тонкими губами: — Не-е-ет… Я видел, что он живой. Сбежал через какой-то проход, как кот через трубу. — Уверен? — Чтоб мне пусто было, если вру. Белка выругался. Коридор круто свернул влево, неожиданно закончившись глухой каменной стеной, не кирпичной, как раньше. В уголке было сыро, сапоги хлюпали по пахнущей гнилью воде, не говоря уж о кромешном мраке — свет факелов сюда не долетал. Они едва-едва успели скрыться, когда услышали топот башмаков. — Коротышки идут сюда… — Ни черта, — огрызнулся Белка, зажимая Арнскрону рот. — Молчи, не то нам жопа. А запер ли он после себя решётку? Жизнь приучила его и к этому — запирать после себя все, что имело замок, в особенности двери. В особенности — когда за тобой следует свора озлобленных подпевал Тесака, которые обожают дробить колени недругам, ворам и просто тем, кто им не понравится. Вопрос этот так и повис без ответа в голове, на лбу выступил пот, когда он различил скрежет по железу. — Оставь уже, — буркнул краснолюд с голосом низким, как гул шмеля. — Эту штуку только плавить, иначе не откроешь. — Ну или замок сломать, — заговорил другой, явно помладше и позадирестее. — Так что, ломаем? — Некогда! Пошли, здесь ничего нет. Эта решётка еще со времён моей прабабки стоит наверняка. Шаги стали удаляться и вскоре стихли вовсе — осталась только раздражающая капель. Вода била ему прямо в макушку, её холод, казалось, растекался даже внутри черепа. — Откуда у тебя эти ключи? — спросил Арис, утыкаясь затылком в стену. — Как ты вообще узнал… — Говорю тебе, ничего я не знал, — раздраженно отозвался Белка, доставая из сумы на поясе моток плотной ткани. — Что пялишься? Дай хоть перевязать, самому не выйдет. Держи пузырек, пей мелкими глотками. Мелкими, сказал, это тебе не пиво! Вот так. Должно остановить кровь, на себе проверял не раз. — Кто ты?.. Ты — шпион от Черных? Слуга какого-нибудь недруга нашего… ох… дворяшки? — Не-е. Я просто мешаю первое со вторым, иногда с третьим и четвертым, а то и пятым, хм-м… И получаю из этого что-то, от чего люди либо умирают, либо долго живут — как сейчас. Кровь еще идет? — Не знаю. Присыхает будто бы… Ох ё, ну и повязки у тебя!.. — Научу их делать, если ты научишь драться на мечах так же хорошо. — Это нелегко и не быстро. — Поверь, варить яды — тоже не наука пары дней. Впрочем, при должном энтузиазме каждый способен достичь успеха. Белка осмотрел чужой бок и удовлетворенно кивнул. — Не дрейфь, от такого не умирают — после сменяй повязки два-три раза в день, по состоянию, а там… — Кто ты, Белка? Как тебя зовут по-настоящему? Он поджал губы, в глазах появился жесткий стальной блеск. — А ты мне назовешься как есть? Арис Арнскрон не удостоил его ответом. — Вот и я о том же. Не проси других о правде, если сам всех кормишь ложью. Обойдемся пока выдуманными именами. Еще вопрос? Им бы поговорить где-нибудь в корчме, за кружкой пива, но выходить наружу все еще было опасно — поэтому они коротали минуты в своем сыром укрытии, катая шарики из мха и перебрасываясь колкостями. — Ты и впрямь хотел убить нильфа? — спросил Арис, швырнув очередной мховый шарик в угол. — За что? — А то ты не догадался, — съязвил Белка. — Есть варианты? — Ты знал, что он тебя предал. — Конечно, это же нильф. Редкостная скотина, склонная к предательству, достаточно богатая для того, чтобы предавать хоть тысячу раз. И страшно живучая. — Коротышки могли снести ему башку. — Вряд ли. Наш Тесачок не любит рубить головы ходячим мешкам с золотом. Вот псы Ублюдка Младшего — дело другое, с них не стребуешь. Он точно не сдох. Капель приводила почти в бешенство, монотонным звуком давя на нервы. — В одиночку тебе было бы проще, — заметил вдруг Арис. — Зачем и меня потащил? Белка почесал подбородок. — Я, может, и травлю всех подряд, но и задружиться с людьми непрочь. — А если я тебе не доверяю? — Ты не доверяешь мне до следующей раны. Когда тебе снова понадобится остановить кровь — доверишься и еще «спасибо» скажешь. — Белка. — Ну? — Спасибо. Он говорил это голосом человека, который никого не благодарил лет этак тысячу. Гарри осклабился, поднимаясь на ноги. — Пора выбираться. А когда я подышу наконец свежим воздухом, то, может, и придумаю чего — чтобы ты уж точно в долгу не остался. Не смотри так, без меня бы ты отсюда не вышел.
