Из пены морской

По мне, - тот не смертный, а бог безмятежный, Кто может спокойно сидеть пред тобой И слушать твой голос пленительно-нежный И смех восхитительный твой. Сапфо. Перевод Ф.Е. Корша

Первое воспоминание Хенджина — он в теплой скользкой воде. Мыльная пена хрустит, и он слышит этот звук изнутри. Его держат мамины руки. Она говорит что-то своим теплым ласковым голосом и сжимает его за плечи. Хенджин больно ударяется рукой о бортик, и она произносит что-то успокаивающим тоном. Потом маму кто-то окликает, и она отпускает его. Хенджин держится за это воспоминание и прокручивает его в голове в разные периоды жизни. Светлый образ: купание, мама, ласковый голос, но каждый раз Хенджин чувствует, как внутри все перекручивается от ужаса. Иногда память показывает ему все как бы со стороны, иногда он участник событий, но каждый раз Хенджин чувствует, как закладывает уши, и мамин голос доносится как будто через барьер воды. Он не понимает, что она говорит, и дословесный опыт заставляет всю его жизнь крутиться вокруг теплого маминого шума, белой стенки ванны и шуршащей скользкой воды. Почему-то он вспоминает об этой ситуации снова спустя много лет перерыва, когда крутится у зеркала, пытаясь понять, нравится ли ему, как выглядят эти джинсы на его заднице, или лучше взять вчерашние кожаные. Жесткая плотная ткань туго сжимает бедра, и Хенджин чувствует, как шов врезается ему сбоку и немножко снизу. Член немного передавливает, и Хенджин аккуратно поправляет его под одеждой. Мои бедра случайно не кулон? Тогда почему я так хочу видеть их на твоей шее? — хихикает он, вспоминая дурацкие подкаты из тиктока. Ощущение тонкого металлического пояса на талии будоражит. Цепочка немножко свободная, чтобы подвески могли звенеть при движении, сталкиваясь между собой. Черный шелковый кроп-топ с лентами на спине скользко трется о кожу. Хенджин наклоняется к зеркалу ближе, растушевывая коричневато-серые тени по нижнему веку. О чем она говорила со мной? — думает он, но кисточка попадает в глаз, и пытаясь проморгаться Хенджин перескакивает в мыслях на что-то другое. Зачем я вообще выряжаюсь? — продолжает он привычную рутину сборов. Домашняя вечеринка, на которую его пригласили, начнется только через несколько часов, но нервозность из-за компании незнакомых людей, мешающихся с малочисленными знакомыми, заставляет его краситься и одеваться так, чтобы все видели, кто здесь самый красивый. Еще Хенджин планирует сегодня кого-то снять, чтобы снова почувствовать эмоциональный подъем и поверить в то, что это он самый красивый. Хенджин критично оглядывает в зеркале получившийся образ. Выглядит вызывающе и горячо. Мама бы сложила руки на груди, встала перед входной дверью и сказала бы, что он никуда не пойдет. Он делает селфи, чуть-чуть прикручивая фильтр, чтобы кожа выглядела белее, и скидывает другу с комментарием: «На сколько по блядской шкале я выгляжу сегодня?», — на фотографии его яркие зацелованные губы, на которые он потратил минут 20, пытаясь имеющимися дома тинтами добиться такого эффекта, шея с выделяющимся кадыком, распахнутые ключицы и дальше одежда, мешающаяся с белой кожей. «Восемь шлюх из десяти, спасибо, я подрочил», — пишет в ответ Феликс, и Хенджин фыркает. «От меня исходит гей-вайб?» «Никто даже не подумает, что ты гетеро» «Значит я отлично оделся», — Хенджин добавляет смеющийся смайлик и грустно смотрит на себя в зеркало, пытаясь понять, когда его уверенность стала зависеть от того, сколько на нем косметики, и во что он одет. Хенджин почти видит, как мама хмурит брови и открывает рот, чтобы сказать, что она думает о его внешнем виде, и захлопывает входную дверь. На вечеринке у Минхо много вина. Хенджин мешает красное вино с колой, чтобы почувствовать себя немножко более вовлеченным, но не пьяным. Какой-то клубный хип-хоп заставляет несколько человек биться в экстазе в комнате, очевидно, выделенной под танцы. Из знакомых в квартире только Минхо, но он уже убежал встречать следующую партию гостей, и Хенджин нелепо слоняется между комнатами с бумажным стаканчиком в руке, пока не возвращается на кухню, чтобы долить вина и в этот раз добавить меньше колы. Ему хочется присоединиться к танцующим, но в нем еще не столько алкоголя, чтобы получать удовольствие от этой музыки. Без удовольствия он не танцует. Кроме Хенджина на кухне еще какой-то долговязый чувак. У него немного кудрятся волосы, вены, не скрытые безрукавкой, эстетично огибают предплечье. Член у него тоже с выдающимися венками? — не к месту думает Хенджин и оставляет стакан на столе. Садится на табуретку. Смотрит. Парень готовит канапе и тарталетки с рыбой и сливочным сыром. Хенджину хочется, чтобы его пальцы оказались у него во рту. Только сейчас он видит, что парень в наушниках, и это кажется Хенджину странным. Зачем приходить на вечеринку, готовить там и слушать свою музыку? Как же веселье? Минхо влетает в кухню, тыкает чувака в ребра, и тот вытаскивает наушник, переводя на него взгляд. Кажется, он только сейчас замечает Хенджина, и Хенджин чувствует, как удовольствие поднимается в нем горячей волной от того, каким взглядом окидывает его парень. — Чан, я бы сам все приготовил! Я не для того тебя пригласил, чтобы ты протусил все время на кухне в одиночестве. Проваливай отсюда! Хенджин, заставь его потанцевать! И Минхо сваливает обратно под мелодию дверного звонка. Сколько же человек он пригласил, — с ужасом думает Хенджин. — Как ты уже понял, меня зовут Чан. — Протягивает ему руку чувак, и Хенджин смотрит на него непонимающе. Кладет свою ладонь сверху. — Хенджин? — Ты не уверен в том, как тебя зовут? — смеется Чан, и Хенджин проваливается в этот звук. Низкий голос Чана с хрипотцой на нижних нотах заставляет Хенджина хотеть, чтобы Чан захотел его, и он немножко кокетничает: — Я уверен в том, как меня зовут, но ты можешь звать меня как угодно. — Взгляд Чана меняется. С вечеринки они уезжают к Чану, и Хенджин пьяно чувствует его пальцы у себя во рту, слюна стекает на простыни. Это бешено и грязно. Чан рычит, вбиваясь в него сзади, и на Хенджине только пояс, за который Чан тянет его на свой член. Когда все завершается, Чан уходит в ванную, а Хенджин остается лежать, чувствуя себя совершенно кончившимся. Дрожат бедра, то ли после оглушительного, болезненного оргазма, то ли после наездницы, которую Хенджин давно не практиковал. Задница горит. Болит внизу живота. Хенджин заляпан собственной и Чановой спермой, и это совершенно омерзительно. Традиционно послеоргазменно Хенджин чувствует себя грязным и мерзким, и дело не в сперме на лице, животе и трясущихся бедрах. Это просто то, как он себя всегда чувствует после нелепых случайных связей, которые сам и инициирует. Раскрывшимся. Блядью. Телом. Что пыталась сказать мама в том детском воспоминании? Чан возвращается из ванной с мокрым горячим полотенцем и обтирает Хенджина, чтобы тот мог дойти в душ, не расплескав озеро собственной спермы на животе. Нормальные люди держат для этого салфетки у кровати, — думает Хенджин, позволяя Чану заботиться о нем, как будто Хенджин больше, чем случайный секс. — Тебе не обязательно делать все это, — говорит он, и Чан неловко разводит руки в стороны. Взгляд у него почему-то особенно острый, смотрит прищурившись. — Мне было хорошо, и я хочу о тебе позаботиться, чтобы тебе тоже было, — улыбается он, и Хенджин чувствует себя уязвленным. Уязвленным, как будто Чан содрал все болезненные детские корочки на разбитых коленях, и показались кровь и сукровица. Как будто Чан понял больше, чем Хенджин позволял увидеть. Прочитал Хенджинову судьбу не просто между строк, но даже между границами символов. — Мне тоже было очень хорошо с тобой, — правильно улыбается Хенджин и тянется обниматься, чтобы Чан думал о его теле, а не о Хенджине. Когда он выходит из душа, завернутый в белый, будто гостиничный, махровый халат, он слышит, как Чан мурлычет что-то в соседней комнате. Не зная, можно ли ему пересекать границы безопасного пространства спальной зоны, Хенджин тихо заглядывает на кухню, готовый в любой момент уйти, но его замечают и зовут за стол. — После такого всегда нужно хорошо покушать, — улыбается Чан Хенджину, расставляя на столе рис и какой-то остропахнущий густой суп. В маленьких тарелочках дугой от основной еды лежат кимчи, редька и какие-то водоросли с чесноком. Хенджину некомфортно от этой заботы, и он неловко растягивает губы в улыбке, присаживаясь за стол. От умывалки, которую он нашел на раковине Чана, когда пытался смыть макияж, противно щиплет и стягивает лицо. — У тебя случайно нет какого-нибудь геля или крема для лица? — Если сейчас не нанести, то завтра все лицо будет красно шелушиться — не говорит Хенджин, чтобы не заставлять чувствовать вину, если крема не окажется. Он теребит пояс халата. Смотрит вниз. Палочки Чана деревянные, и кажется, он хорошо за ними ухаживает. Темное дерево гладко блестит, покрытое, наверное, маслом или чем-то подобным, чем обычно натирают доски и всякие тарелочки, чтобы они долго служили и оставались красивыми. Обычно люди так не делают, но палочки кажутся старыми, поэтому Чан, возможно, ухаживает не только за случайными любовниками. Может, он вообще ухаживает за всем, что видит. А если что-то пытается сбежать, то догоняет и все равно заботится, — иронично додумывает себе Хенджин. Чан возвращается из комнаты и протягивает ему баночку с алое-гелем и лопатку, чтобы не лезть в банку пальцами. У Хенджина такой нет — он всегда подцепляет крем ногтем. Чтобы не нарушать правила дома, он выковыривает лопаткой немного геля и размазывает по лицу. От прохлады лицо начинает гореть еще сильнее, и Хенджин ожесточенно размазывает гель. Под подушечками пальцев чувствуются шрамики от прыщей и неровности кожи. Хенджин чувствует себя голым. Хенджин хочет расцарапать себе лицо. Чан перехватывает его запястье. Смотрит благоговейно и с придыханием спрашивает: — Можно мне? — Хенджин отводит руки от лица, и Чан ласково касается его кожи. Гель растекается под горячими пальцами. Чан придерживает Хенджина под подбородок и мягко втирает остатки. — Все хорошо? — спрашивает он шепотом, наклонившись так низко, что их лица почти соприкасаются. — Все хорошо, — врет Хенджин. В груди болезненно тянет что-то. Он сбегает утром, пока Чан еще спит, и забывает о нем. Случайным утром пятницы ему звонят, и Хенджин вынужден выпутываться из-под одеяла, чтобы ответить. Закрытыми глазами он смахивает вверх, и уже прижав телефон к уху, понимает, что это дверной звонок. Следом за звонком в дверь шкребутся, и Хенджин узнает по этому звуку Феликса. Он сдавленно стонет и выбирается из кровати прямо в простыне. Она соскальзывает с плеча, обнажая грудь и ключицы, и Хенджин ворчит от холода. Феликс за дверью выглядит омерзительно бодрым и счастливым. От его свечения Хенджин жмурится. Феликс проходит внутрь, сам запирает дверь и возбужденно начинает о чем-то говорить, Хенджин пропускает все мимо ушей, пытаясь доспать свои утраченные часы хотя бы вертикально. На фразе «Собирайся, мы идем на философию» его подкидывает, и он смотрит на Феликса, как на дурачка. — Нет, я не пойду, — говорит он и утыкается носом в простыню. — Нет, Хенни, ты пойдешь, — говорит Феликс и гладит Хенджина по голове. Хенджин думает, как должно быть мерзко трогать его грязные волосы, и уворачивается от прикосновений, — ты пойдешь, — продолжает Феликс, — потому что Кристофер в твоем вкусе. Он горяч, как Адонис, и он из Австралии, как и я, ты не можешь снова меня бросить на этой паре, понимаешь? Ну пожалуйста, я вообще не понимаю философию. — Я не сплю с преподами, — бурчит Хенджин. Ему не нравятся слова Феликса про «в твоем вкусе», потому что никто в его вкусе. Он спит с другими, чтобы заглушить тишину. Он еще раз повторяет свой отказ, но на самом деле серьезно задумывается над предложением Феликса пойти на философию вместе. Идет третья неделя семестра, и прошлые две пары он пропустил, потому что катастрофически не просыпается к первой. Возможно, стоит воспользоваться тем шансом, что сегодня он все равно уже встал. Хенджин сбрасывает простыню и, как есть, идет к старому серому комоду. Феликс сзади удивленно присвистывает, видимо, заметив огромный синяк на заднице. — Тебя кто-то укусил? — шокированно и весело спрашивает он. — Да, — и это отвратительно. Хенджин ненавидит следы, которые невозможно смыть. Одно дело знать, что ты спишь с кем попало и совсем другое — видеть, — назови цифру, — просит он, выбирая между розовой и молочной худи. — Три. Хенджин натягивает розовую и уходит в ванную чистить зубы. Там же он, оценивая ситуацию и оставшееся время, брызгает сухой шампунь в волосы, отросшие почти в каре. С Феликсом они выходят за дверь минут за двадцать до начала пары, и Хенджин провожает их взглядом в витринах магазинов, которые они проходят по дороге в университет. Ему кажется, что все замечают его нелепые розовые кроссовки, которые он обычно не носит, потому что они удобные, розовую худи, которая делает его похожим на огромное жирное облако и светло-серые растянутые спортивки. В свою очередь Феликс похож на какого-то героя. Его пушистые светлые волосы окружают голову нимбом. Он кажется сладким, как сахарная вата и настолько же безобидным. Я бы тоже спас Феликса, если бы он вывалился за борт, услышав пение сирен, — думает Хенджин. Солнце слепо бьет ему в шею. В худи тепло и душно. Без макияжа он чувствует себя лягушонком в кастрюле с закипающей водой. Вода достает до подбородка, пузырится, и пузырь лопается у ушной раковины, пугая Хенджина до ужаса. Несмотря на солнце, становится холодно. Хенджин перетягивает завязки на поясе штанов, потому что тугой узел мешает дышать. Феликс рассказывает что-то о Крисе, который тоже из Сиднея. Хенджину это не интересно, но он задаёт сопутствующие вопросы и издаёт подходящие контексту звуки в нужных местах. Засыпает на ходу. Феликс предлагает зайти за кофе, и Хенджин с грустью вспоминает об оставшейся дома золотистой термокружке, которую мог взять с собой, чтобы кофе навынос обошелся дешевле, но всё равно соглашается, и Феликс покупает ему огромный айс-латте с сиропом. Аудитория странно заполнена, и Феликс тянет Хенджина за первую парту. Прямо перед ними ноут Кристофера, его самого пока нет. Хенджин чувствуют, как горят уши и шея из-за пропусков. Он чувствует себя уязвимым перед будущим раздраженным и «конечно, я всё понимаю, болели, да? Ну-ну, выздоравливайте, конечно» взглядом. Хенджин слышит шаги и оборачивается к Феликсу. — Как зовут препода по философии? — спрашивает он. Феликс смотрит куда-то позади и дергает его за рукав. — Препода по философии, Хван Хенджин, зовут Бан Кристофер, — отвечает ему вместо Феликса кто-то за спиной. Хенджин оборачивается и чувствует, как вода заливается ему в нос и горло, дышать невозможно, усталое сопротивление неизбежному подходит к концу. У препода немного кудрятся волосы, вены, открытые закатанными рукавами рубашки, эстетично огибают предплечье. Его острый взгляд подцепляет Хенджина за живот и вешает на крюк предельно голых чувств. Ох.