Из пены морской

— Хенджин, останьтесь, пожалуйста, остальные свободны, — говорит Кристофер, и Хенджин замирает прямо над столом с раскрытым шоппером. Я не сплю ни с кем больше одного раза, — репетирует Хенджин, — я не сплю с преподами, я не знал, кто вы, я не хотел знать, кто вы. — Хенджин, вы пропустили вводные занятия, я вышлю вам на почту лекции и темы эссе для отработки пропущенного. Дедлайн на все — две недели, — Взгляд Кристофера острый, как у человека, который все прекрасно помнит, но будет игнорировать. Хенджин чувствует стыд даже подошвами ног, кривится в улыбке. Крис хороший профессор философии, — думает он, — у него отлично получается вести лекции нескучно даже по философии. Они обсуждали античность. Гомер, тугие паруса, список кораблей, язык — это текст, речь — это текст, предсказания сами воплощаются, античные боги среди людей, потому что они нелепы и допускают ошибки. Хенджин смотрит в глаза преподу и чувствует прикосновение горячего влажного полотенца на внутренней стороне бедра. Он моргает, и ощущение пропадает. — На этом все, Хенджин, спасибо, — говорит Чан, и Хенджин выдыхает. Он медленно пятится в сторону двери, и чужой взгляд царапает его шею, предплечья и щиколотки. Все остальное закрыто одеждой, и сквозь слой ткани внимание не чувствуется. — Мы спали, — тихо говорит он взволнованному Феликсу прямо за дверью, и от шока и возмущения у него смешно расширяются глаза. Хенджин чувствует такую усталость, будто из него вытащили все кости. Они идут в сторону аудитории, и Феликс молчит только потому, что не хочет говорить об этом в университете. Единственное, что он произносит — почти смиренное «Серьезно, Хенни? И Кристофер?». Ситуация не нова, они регулярно натыкаются в реальной жизни на кого-то, с кем спал Хенджин, потому что Хенджин не слишком разборчив, а город оказывается слишком маленьким. Все со всеми рано или поздно оказываются знакомы. Часть знакомых рано или поздно проходит через Хенджина. С кем-то, как с Минхо, это заканчивается хорошо, и они вместе танцуют, с кем-то Хенджин оказывается заперт в одной аудитории с душным, разливающимся некрасивой краснотой стыдом. Спустя несколько месяцев после той самой вечеринки у Минхо, после которой Хенджин переспал со своим преподом по философии, Хенджин открывает для себя, что Чан повсюду. И это странно, потому что до встречи на вечеринке, а потом на парах, они никогда не пересекались, но вот Чан снимает квартиру где-то рядом, и Хенджин сталкивается с ним в магазине, вот он забирает Минхо с танцев, потому что они идут выпить. Минхо кажется влюбленным, а Чан — нет, и почему-то это не вызывает ничего кроме острого чувства жалости. Может, Минхо просто нужен кто-то, кто будет о нем заботиться, и он ищет это в Чане. Хенджин думает про себя: неужели ты решил, что знаешь Чана лучше, чем Минхо, с которым они давно дружат. Минхо кажется беззащитным рядом с Чаном и жмурится по-кошачьи, когда тот кладет руку на его плечи. Почему-то Чан смотрит на Хенджина, когда делает это, и Хенджин чувствуя его взгляд, скоро собирает вещи в сумку, чтобы Минхо смог быстрее закрыть зал и свалить на свидание. Он не успел принять душ, и его мокрые от пота волосы противно лезут в лицо, капли с шеи впитываются в горловину футболки. Хорошо, что дом рядом, потому что футболка липнет к спине и подмышкам, вещи можно выжимать. Глаза не щиплет только из-за повязки на лбу, но почему-то она не мешает волосам мешать Хенджину. Чан и Хенджин разговаривают только на парах, все остальное время предпочитая отмалчиваться, здороваясь кивком, как люди, которые знают друг друга больше, чем могли бы, и именно поэтому не желающие даже случайно встречаться. Идет на убыль весна, и начало лета бьет по Хенджину острой сезонной аллергией. Он чихает, кашляет, у него течет из носа, слезятся глаза. Он перестает пользоваться тональным кремом и вообще косметикой, потому что на фоне сезонной аллергии, у него высыпания буквально от всего, и уход традиционно меняется на средства для чувствительной кожи. Хенджин продолжает ходить на пары и старается садиться за задние парты, чтобы не отвлекать преподавателей и одногруппников. Он чувствует себя отвратительным и надеется, что скоро умрет. Феликс гладит его колено под партой, подсовывает коробки с салфетками и бутылки с водой, напоминая выпить таблетки. В одну из пятниц Феликс не может прийти на философию, и Хенджин захлебывается слизью, щекотно и мерзко стекающей по горлу. Он пытается незаметно откашляться, но давится, и сдерживаться становится сложнее. К концу пары ему кажется, что он сейчас задохнется. Хенджину кажется, что хуже, чем сейчас, быть не может, но Кристофер просит его задержаться, и хуже становится. — Я заметил, что Феликс отсутствует, — говорит он, — у него все в порядке? Он ни разу не пропускал мои пары. Какое твое дело, — думает Хенджин, чувствуя, как забитые пазухи заставляют его дышать через рот, и губы пересыхают, слизистая рта пересыхает, перед глазами красные мушки. Чан осторожно хватает его за плечо и помогает сесть. — Гладить по колену не обещаю, — шутит он, — но у меня есть вода. Хенджин, вам нужно выпить таблетки, пока не стало хуже, — и он ставит перед Хенджином бутылку той же самой марки, что всегда приносит Феликс. От внимательности Чана и стеснения из-за этой внимательности Хенджин чувствует, как к горлу подкатывает тошнота. Он хочет отказаться, но ему так херово, что на это нет сил. Хенджин проглатывает таблетки и давится прохладной водой. На секунду становится почти хорошо. Он прижимает бутылку ко лбу. — Спасибо, — выдавливает из себя он, и слышит вместо слов карканье. Чан обеспокоенно хмурится. Какое твое дело, — думает Хенджин, — какое твое собачье дело. Забота заставляет его крепко сжимать створки ментальной ракушки. — Хенджин, вам надо домой, а лучше к врачу, — говорит Чан, и его теплый голос заставляет вспомнить волны, бьющиеся о белые стенки ванны и мамин теплый голос, и воду, воду, воду вокруг, пена лопается над ухом, и Хенджина трясет от ужаса. — У меня все в порядке, профессор Кристофер Бан, — говорит он и хватает сумку, но от слабости аудиторию качает волна, и он не успевает убежать от Чановой заботы, поэтому тот догоняет и все равно заботится. — Что вы ели в последний раз? — спрашивает Чан. — Яблоко и булочку с маком, — припоминает Хенджин, чувствуя, как горит кожа в месте, где Чан касается его своими горячими пальцами. Хенджин вспоминает, как под его движениями растекался гель, вспоминает острый болезненно внимательный взгляд. Ему противно. Ему противно. Ему противно. — Когда вы ели в последний раз? — Чан наклоняется, чтобы рукой, которой он не держит Хенджина, схватить сумку для ноута и ключи от аудитории. — Вчера утром, — отвечает Хенджин, и пальцы на его талии сжимаются крепче. Еще немного, и станет больно. Большой палец Чана ложится на цепочку с подвесками под футболкой, которую Хенджин носит для себя, чтобы чувствовать себя сексуальным, даже когда он разбит аллергией. Хенджин бросает взгляд на лицо Чана и видит в его глазах понимание. Знание того, что на Хенджине сейчас надето, знание, как вбиваться в Хенджина сзади, притягивая к себе за этот чертов пояс, до хныканья, рычания и стонов, звонких шлепков влажных бедер о бедра. Чан крепко сжимает губы и кривится. — Какие у вас остались пары? Я напишу преподавателям, что забрал вас готовиться к конференции, но вам придется действительно подготовиться к конференции, чтобы это сработало. Идемте, я отвезу вас домой. Что ты несешь?— думает Хенджин, слишком слабый, чтобы вырваться из рук Чана, — какая конференция? какое отвезу? Все, что между нами было — беспорядочный грязный секс, половая связь, биология, физика. Как ты смеешь быть внимательным ко мне после такого? Знаешь ли ты, сколько людей трахнуло меня только в этом университете? Почему только ты ведешь себя так? Почему ты вообще так себя ведешь? Ему становится легче в машине. Чан включает кондиционер, и отсутствие какой-то пыльцы, видимо, позволяет Хенджину наконец неловко прочистить нос и дышать нормально. Он смотрит на то, как Чан выкручивает руль, выезжая с парковки, и думает: эти охуенные руки были у меня во рту, эти охуенные руки растягивали мою задницу. Если бы не правило «Не трахаться больше одного раза с одним человеком», наверное, Хенджин дал бы ему снова. Это было бы хорошо, если бы не приносило столько проблем. Если бы Чан не заботился о нем после секса и сейчас. Если бы он не смотрел так, не предлагал воду, не отвозил домой, если бы он был холоден, и его пальцы крепко сжимали талию и бедра Хенджина, оставляя синяки на коже. Если бы он отшлепал его до красноты и жара. Хенджин подтягивает сумку по коленям выше, прикрывая стояк. Если бы Чана не было так много в жизни Хенджина. — Я дойду сам, — говорит Хенджин, когда Чан останавливается у их жилого комплекса, — я дойду сам, — настаивает он, когда Чан помогает ему выбраться из машины, но руки Чана слабеют на его талии только на секунду, а потом объятие снова крепнет. — Нет, ты не дойдешь, — твердо говорит Чан, и Хенджин чувствует, как слабеют колени. Бедра напряжены, как будто заранее, и он практически наяву чувствует прикосновение к его животу горячего белого полотенца, промакивающего сперму Хенджина, доставшую ему до подбородка и собравшуюся в противную скользкую лужу. — Ты мне нравишься, Хенджин, — говорит Чан у двери его квартиры, и Хенджин оглушен этими словами, — я прошу у тебя разрешения на ухаживания, — добавляет он, и Хенджин чувствует, как его трясет от ужаса, внутри все перекручивается. — Нет, нет! — голос Хенджина дрожит, и Чан смотрит на него устало и остро, губы беспокойно кривятся, — нет, я не могу тебе нравиться, ты не можешь за мной ухаживать, ты должен ухаживать за Минхо, ты нравишься Минхо, ты должен за ним ухаживать, ты не можешь, — истерично звучит его слабый хрипящий голос. Хенджин в теплой скользкой воде. Мыльная пена хрустит, и он слышит этот звук изнутри. Его держат мамины руки. Она говорит что-то своим теплым ласковым голосом и давит на его плечи. Хенджин дергается в ванне, пытаясь освободиться, и больно ударяется рукой о бортик, а головой о дно. Он видит шуршащую белую пену сквозь толщу воды. Мама произносит что-то успокаивающим тоном, и он слышит ее, будто через барьер. Мир сужается до теплого маминого шума, белой стенки ванны и шуршащей скользкой воды. — Я люблю тебя, мой мальчик, — говорит она. — Я люблю тебя, мой мальчик, но не сейчас, хорошо? Я не могу сейчас любить тебя так, как должна. Я люблю тебя, мой мальчик, но пожалуйста, позволь мамочке любить тебя еще сильнее, — потом маму кто-то окликает, и она отпускает его, поворачиваясь к входящему. — Господи боже, — шепчет Хенджин и начинает рыдать. Чан прижимает его к своей груди и гладит по голове. — Я не бог, — говорит Чан, — это ты бог.