Bedrohungen

— Герр Эдельштайн! — Родерих оборачивается на зов медсестры, отгоняя от себя получивших задания врачей. Каждый день в госпитале всё больше солдат, и всё меньше времени на лечение для каждого. Но Австрия справлялся. Своеобразно, честно говоря. На сон оставалось времени столько же, сколько уходило на осмотр каждого новоприбывшего, а потому доза стрихнина мерно увеличивалась. Он, конечно, мог резко увеличить дозу, но бороться с последствиями такого перегруза для организма он не хотел. Времени не хватало. — Да? — Вас там... Из СС приехали, герр. Родерих хмурится. Приезды начальства он не любил. На самом деле ненавидел всей своей сутью, но поделать ничего не мог и приходилось терпеть. По крайней мере от него обычно требовали обычные отчёты, а не улыбаться всем и каждому, сюсюкаясь с офицерами и падая ниц перед каждым. У него была и есть гордость и есть работа, которую он ставит на самую вершину пирамиды своей жизни. И в эту пирамиду никак не влезает кирпич с кривой надписью «уважение к начальству». — Хорошо, я сейчас буду, — выдыхает Эдельштайн, поправляя полы плаща и поправляя очки. Максимальная человечность, многим гораздо проще воспринимать его как врача именно в таком виде. Очки, халат и планшет с листами бумаги. Как в сказках. Только в сказках доктора не склеивают перемешанные пулями внутренности и не скрепляют кости. На то сказки и сказки — в них жестокую реальность можно опустить. Но раньше было лучше, сказки эту реальность показывали в абсолюте. Кабинет встречает Родериха сигаретным дымом, заставляя поморщиться, а затем и фигурой офицера в чёрной форме с противным таким лицом господина всего мира. Едва заметив Австрию мужчина недовольно бросает: — Я здесь жду герра Эдельштайна. — Очень хорошо, — отвечает он, открывая окно, чтобы прогнать вонь и дым. — Потому что я и есть герр Эдельштайн. Чем могу помочь? Родерих чувствует, как чужой взгляд ползёт сначала по одежде, а потом по лицу, но сохраняет неутомимость и лёгкую полуулыбку. Это его кабинет, его госпиталь и это третий этаж — не самые лучшие условия для каких-то оскорбительных и грубых выражений. — Я ожидал кого-то поопытнее. Сколько вам? — Вы же из отряда охраны, могли и поинтересоваться, кто я такой, — Родерих садится на своё любимое кресло, которое обычно заменяло ему кровать. Не потому, что кровати не было — та сиротливо стояла за ширмой, отделявшей кабинет от "спальни", — просто так было проще: проверил документы, подписал справки и уснул, чтобы проснуться через полчаса по будильнику. — Нуждаетесь в моём полном возрасте или в том, что указан в документах? — Полном, — отвечает эсэсовец, нахмурившись. — Мне двести пятьдесят шесть лет. Родился в Берлине, в одна тысяча шестьсот восемьдесят седьмом году. Ещё вопросы? — Эдельштайн чувствует, как пришедший к нему ссутуливается от стыда с достаточной долей шока. Родерих выглядит на тридцать, но тридцать ему было двести лет назад. И многих это... напрягает, если не пугает. — Только один, а потом перейдёт к делам. — Хорошо, герр... — Нойманн. Фридрих Нойманн. — Хорошо, герр Нойманн. Задавайте свой вопрос. — Почему вы пошли работать врачом, а не воевать на фронт, как ваши братья? — о. Тот самый вопрос, который беспокоит каждого второго. Почему же. — Я давал клятву Гиппократа, герр Нойманн, — Австрия складывает руки на столе, сцепливая пальцы в замок. — «Victus etiam rationem pro virili et ingenio meo aegris salutarem praescripturum a pemiciosa vero et improba eosdem prohibiturum...», — ложь, честно говоря. Сколько раз он нарушал эту клятву во спасение жизни и облегчения страданий. Любой врач это делает — потому что нарушая одно, соблюдается другое. Милосердие обладает самыми разными размытыми границами. Но одного Родерих не делал точно: Не отказывал в помощи. — И поэтому вы решили быть врачом? — Я им и был, — пожимает плечами Эдельштайн. — Мне противна мысль пролития любой крови собственными руками, будь это кровь наших солдат или вражеских жён. Мои руки чисты так же, как мои помыслы и моя совесть. — А что вы можете сказать по поводу вашего знакомого Йозефа Менгеле? — Нойманн пытается поддеть чужую маску, но проваливается. Лицо Родериха даже не искажается той гаммой чувств, которые он испытывает к этому... убийце. Никак иначе. Да, многие полученные им данные очень полезны в медицине, но методы их изучения Эдельштайн презирает. Это ведь даже не методы, это пытки. И пусть в некоторых случаях оправдать пытки можно и даже назвать их заслуженными получается, но на стол к Йозефу попадают отнюдь не убийцы, насильники и монстры в человеческой шкуре. Это дети. Женщины. Старики. Обычные люди. — Он... — «ублюдок» не вылетает изо рта, благодаря отточенному терпению. — Своеобразный. Уверен, он попадёт в анналы истории со своими открытиями в области медицины, как герр Менгеле и говорил. «Но сначала он попадёт в Ад», — мысленно добавляет Родерих с улыбкой на лице. Слишком мало времени, и он просто не успеет устроить столкновения Менгеле с геенной огненной. Да, Австрия не любит проливать кровь, но ему это и не нужно. Есть около полторы тысяч способов убить человека так, чтобы не запачкать руки в его крови и сделать так, что любой медик без должной подготовки определит это как... например, диарею. Или инсульт. — Тогда наверняка вам понравится с ним работать— — Нет, — качает головой Эдельштайн. — Я отказываюсь. Прошу прощения, но в госпитале слишком много пациентов и без меня не справятся. — Вы не поняли, герр Эдельштайн. Это не предложение, а приказ. — Нет, герр Нойманн, это вы не поняли. Я не выполняю приказов, — Родерих ставит давящее ударение на последние слова, наблюдая, как грубеет чужой взгляд. — Тогда мне придётся силой вас увести к герру Менгеле для содействия в нескольких операциях. — Оу? — голос Австрии звучит слегка удивлённо. Совсем немного, больше для театральности, чем от реального удивления. — В таком случае мне придётся познакомить вас с Мими. Эсэсовец хмурится, когда врач встаёт с кресла, подходит к стоящему не так далеко от книжного шкафа ящику и сдёргивает с него ткань, чтобы снять сверху прямоугольник стеклянной крышки. — Подарок одного моего друга из Африки, — Эдельштайн осторожно берёт странно-пухлую змею на руки, поглаживая её между глаз. Та только тихо дышит, наблюдая за хозяином. — Она очень не любит автомобильную тряску, поэтому... — он опускает гадюку на пол, наблюдая, как мужчина подскакивает на месте, вставая прямо на кресле. — Ну чего вы, герр. Это всего лишь самая ядовитая змея в Африке. — Вы так угрожаете члену СС?! — Почему же угрожаю? — мирная улыбка сползает с лица Родериха, обнажая самую настоящую кровожадную ухмылку. — Нет, Нойманн. Это я гарантирую, что за попытку сделать что-то со мной силой вы будете укушены Мими. У меня, конечно, есть противоядие, но кто сказал, что я вам его дам? Гадюка в это время успевает уползти подальше от террариума, направившись к креслу с чуть подрагивающим на нём мужчиной. Гадюка, тепловая сигнатура, возможная добыча. А если он попробует что-то сделать змее, то она действительно его укусит, совершенно бесшумно, несмотря на шипящее имя. Для большинства людей её укус будет смертельным, то у Австрии это максимум вызовет носовое кровотечение, и то, если змея решит укусить его так, что потратится весь её яд. А так полная невосприимчивость. — Вы пойдёте под трибунал! — Если вы выживите, — соглашается врач. — Сейчас же мы получаем версию вашей смерти, которая звучит как излишнее любопытство. Меня не было в кабинете, вы нашли террариум, вскрыли его и выпустили шипящую гадюку, которой испугались и которую вы напугали, в результате чего вы запрыгнули на кресло, где змея вас и укусила, из-за чего у вас случился сердечный приступ, отягощённый влиянием битискетина в составе яда, благодаря которому вы и умрёте от кровотечения раньше установленного срока. Я ничего не упустил? Родерих ненавидит приказы, ненавидит выслуживаться перед начальством и, самое главное, ненавидит угрозы. То, что он ведёт себя как спокойный и рассудительный человек, не значит, что он позволит вытирать собой. Это лишь значит, что он также спокойно и рассудительно будет наблюдать за мученической смертью наглеца. И это не нарушает клятву Гиппократа «не вреди», ведь это не Родерих убивает — это яд, а то, что этим ядом отравил Родерих это... просто ужасающее совпадение. — Хотите чаю, герр Нойманн? — предлагает Эдельштайн, подходя к шкафу. — У меня много сортов в коллекции. — К чему это? — Я даю вам несколько вариантов развития дальнейших событий. Вариант первый: вас кусает Мими, и вы умираете. Вариант второй: вы выбираете чай, и умираете от отравления ядом в нём. И вариант три: я убираю Мими, вы слезаете с кресла, разворачиваетесь к выходу из моего кабинета и больше никогда сюда не приходите. При условии, что вы никому не расскажете о нашем маленьком... происшествии. Не беспокойтесь, я узнаю, если вы проболтались, и в таком случае к третьему варианту я добавлю подпункт: вы, ваша жена и двое ваших прелестных детей умираете от отравления рицином. В таком случае, даже если успеете обратиться к врачу, то антидот вы не получите, так как его не существует. Первыми, конечно же, умрут ваши дети. Потом жена. И в конце концов умрёте вы. Эдельштайн достаёт из шкафа пару бокалов и свой любимый чай. Пара минут и на столе оказывается две дымящиеся кружки. Опять же, для него этот чай не опасен, а вот для Нойманна он будет последним удовольствием. — Так каков ваш выбор, Нойманн? — Родерих Дьявол во плоти. Многие говорят и верят, что это Людвиг, с умением знать всё, кто-то — что Гилберт, из-за его внешности и вспыльчивости. Но лишь избранные знают, что это старший из троицы. Он не пугает людей знанием, не ломает им кости, он даёт выбор. А выбор — это самая страшная вещь в мире человека. Особенно когда нельзя определить, что является большим или меньшим злом. — Я... Я выбираю третий вариант. — Очень хорошо, — Эдельштайн пару раз стучит ногой по полу, подзывая змею и освобождая пространство для эсэсовца. — И передайте своему начальству в следующий раз, что я никогда не поеду наблюдать, как какой-то ублюдок в медицинских целях вскрывает детей. А если же они захотят убедить меня в обратном, то пусть приезжают. Нойманн дёрганно кивает, поправляет форму и быстрым шагом покидает кабинет. Мими в награду за свою змеиную игру получает тушку найденной в подвале мыши. Если ещё кто-нибудь решит, что Родериху понравится такое, то он не будет предлагать варианты, в верхнем шкафу лежит заряженный люгер, и Эдельштайн будет не против ещё пару раз нарушить клятву Гиппократа. — Герр Эдельштайн, — в кабинет негромко стучится медсестра. — Во второй операционной требуется ваша помощь. — Сейчас буду, — отвечает Австрия. Помогать он готов. Независимо от пола, нации, стороны в военном конфликте или куче другой пунктов, которые могут остановить особо противного врача. Пытать кого-то Родерих не будет никогда. Это даже не от клятвы зависит.