Клянусь

      ― Кто позволил тебе её брать? ― я вырвал из рук слуги кусок белой бумаги с шестью чернильными, зачёркнутыми углём звёздами, который он хотел швырнуть в мешок с ветошью на растопку.       Он торопливо забормотал:       ― Вы уж не гневайтесь, во имя господа. Знать бы, что это ваша милость потеряли. Я подумал, мадемуазель Клементин поиграли да бросили, по обыкновению.       Я уже нисколько не гневался. Я был счастлив, что записка нашлась, и был ещё счастливее от того, что сегодня утром Николя и его отец должны были наконец вернуться из поездки в Клермон.       Я помнил, как в нашей комнатке на втором этаже кабака Ники выводил эти безупречно ровные звёзды лёгким росчерком пера, едва касаясь бумаги. Я смотрел на его чуткие пальцы музыканта как завороженный ― мне казалось, что им подвластно всё, любое дело и любое чудо. Он ласково поглядывал на меня, то и дело сгоняя со лба мешающуюся тёмную прядь. Я сказал ему, что он хорошо рисует, на что он воскликнул: «Шутишь? Вот уж чего я вовсе не умею. Моя маленькая сестра и то справилась бы лучше». Но тут же улыбнулся и добавил: «Иди сюда, Лестат. Это шесть дней. Начиная с завтрашнего утра зачёркивай по одной звезде. На седьмой день я уже буду здесь». И прошептал в самое ухо: «Это совсем недолго». Теперь уже мне хотелось крикнуть ему: ты шутишь? Это было немыслимо долго. Почти вечность. Я с трудом представлял, как буду проживать её один, без него.       Огюстен часто повторял, что человек по природе своей способен привыкнуть во всему, но хотел ли я быть таким человеком? Уж лучше вступить в противостояние с природой. Привыкнуть не равно возлюбить, и Николя говорил то же самое. Однако эти шесть дней, пусть и тянулись как проклятые, всё же закончились, наполненные одними и теми же делами и весенним пением птиц. Мир не волновался по поводу моих терзаний, а я в свою очередь или в отместку не собирался склонять голову перед его устоями.       Было слишком рано, солнце едва поднялось. Вероятно, экипаж ещё не прибыл. Чтобы занять руки и не думать только об этом, я зашёл в конюшню и принялся вычёсывать спутанную гриву старого мерина, злобного, как дьявол, который признавал только меня. Даже конюх зачастую был бессилен перед его вздорным и горячим нравом. Я поглаживал мерина по длинной морде, а он тихо фыркал в ответ на мои ласки. После я обнаружил, что изрядно перепачкался, и спустился в реке, чтобы смыть грязь ледяной водой, а затем вернулся в замок и переоделся. Прошло не менее трёх часов, и я уже начинал нешуточно беспокоиться из-за того, что от Ники не поступает никаких известий. Я снова вышел к воротам и увидел Огюстена, бредущего мне навстречу по тропе, которая служила нам дорогой в деревню.       ― Ты не встречал экипажа? ― тотчас спросил я его, на что он усмехнулся:       ― Всё выглядываешь своего дорогого дружка?       Надо ли говорить, что от оскорбительности этой фразы у меня потемнело в глазах? Я прекрасно знал, что Огюстен, постоянно несущий всякий вздор, думал обо мне самом, но Ники… Ники не был моим дружком. Впрочем, откуда ему знать? Как я мог объяснить ему, кем в действительности был для меня Ники? Огюстен никогда не испытывал ничего подобного. Мои чувства к Ники позволяли мне возвыситься над братом, холодным и пустым, как выдолбленный камень. Поглядев на него с чувством собственного превосходства, я обогнул его и стал спускаться с холма. Ждать более было невозможно, и я собирался сам сходить в деревню и узнать, что к чему.       Я то волновался за Ники, то злился на него потому, что он всё ещё не давал о себе знать, то улыбался от прилива нежности и предвкушения встречи. Пока я добирался до деревни пешком, дороги и улицы быстро наполнялись людьми. У самой церкви я разглядел кудрявые тёмные макушки брата и сестры Николя. Они смиренно стояли возле гувернантки, но, увидев меня, радостно заулыбались. Эмили сделала изящный реверанс, с достоинством, будто взрослая, откинув длинные локоны на спину. Я поприветствовал их и поинтересовался, возвратился ли их уважаемый отец. Одному богу известно, как мне хотелось забыть о приличиях и скорее узнать о Ники.       ― Да, папенька вернулся, ― со свойственной бойким детям живостью сообщила Эмили. ― И привёз мне такие прелестные броши! И новые атласные туфельки. До чего же на них премиленькие шёлковые ленточки, месье! Я просила ещё серебряный колокольчик для мадемуазель, в который она будет звонить, когда зовёт меня или Мишеля на урок, ― она на миг остановилась, чтобы перевести дыхание, ― но папенька сказал, что если учесть, какое жалованье он платит мадемуазель, ей и медного будет слишком много. Папенька сказал, что за испачканное мною на прогулке платьице с мадемуазель следует ещё и удержать. Это же она не уследила.       Розоватое лицо бедной гувернантки стало совсем пунцовым. Я любезно осведомился о здоровье всей семьи и, сгорая от нетерпения, наконец спросил об их старшем брате. Прибыл ли он вместе с отцом? Услышав ответ, я был готов станцевать от радости. Николя дома, он здесь! Но почему он до сих пор никак не известил о себе? Мишель, очень гордый от того, что я говорил с ними почтительно, как со взрослым и равным, тотчас ответил на мой мысленный вопрос и сильно огорошил меня:       ― Вот только Николя совсем худо, месье. Не знаю, что с ним приключилось в дороге, но уж как его лихорадит! Кухарка сказала, чтобы он скорее ложился в постель, а она пошлёт к доктору за порошками.       Счастье померкло, тут же сменившись горькой тревогой. Ники болен? Так сильно болен, что не встаёт с постели! Что же я могу для него сделать? Сейчас я знал только одно ― то, что обязан как можно скорее взглянуть на него. Пробормотав слова прощания, я поспешил к их дому. Ставни в окне комнаты Николя на втором этаже были крепко закрыты, но я всё равно бросил в них несколько камней подряд. Если Ники всё же в состоянии ходить по комнате, он встанет и ответит мне. Но ответа не было.       Я обошёл дом и постучал в парадные двери. Если раньше я старался избегать прямых встреч с месье де Ленфеном, которого давно перестала радовать наша с Ники дружба, потому что я повлиял на его сына совсем не так, как он ожидал, то теперь мне было совершенно всё равно. Я знал, что увижу Ники, чего бы мне это ни стоило. Дверь открыл слуга и, с вниманием выслушав мою сбивчивую речь, объявил, что молодой хозяин не далее как четверть часа назад изволил выйти из дома, а куда он ушёл ― бог знает.       Ах вот оно что! Значит, Ники вовсе не так тяжело болен? А если всё же тяжело, то куда он мог направиться со своей лихорадкой? Я метнулся к домику доктора, но передо мной предстали запертые на амбарный замок ворота. В кабаке Люголя Николя тоже не было, как и на ярмарочной площади. Мне пришлось оббежать всю деревню, чтобы убедиться в том, что он как сквозь землю провалился. К моему волнению снова примкнула злость ― где его, чёрт возьми, носит? ― которая тотчас сменилась таким ужасным и великим огорчением, что я подумал, что не вынесу его. Мне нужно было успокоиться, возможно, заглянуть к матушке и справиться о её здоровье, а заодно напитаться её поистине спартанским хладнокровием. С такими мыслями я направился обратно к замку, пиная по дороге камни и комья земли. Ни яркий свет проснувшегося солнца, ни запахи проклюнувшихся луговых трав и первоцветов больше не радовали меня.       Путь казался ужасно долгим. Я так вымотался, что, войдя в конюшню, схватил ведро со свежей, только что принесённой водой для лошадей и жадно напился прямо из него под изумлённым взглядом конюха. Когда я поставил ведро на землю, он всё ещё таращился на меня, и наконец сказал:       ― Молодой месье де Ленфен справлялся о вашей милости.       Я вздрогнул. Ники был здесь! Где же он теперь?       ― Когда это было?       ― Недавно. Подъехал на справной гнедой лошадке и спрашивает, дома ли ваша милость. Я ответил, что нет. Тогда он пришпорил свою кобылку и поскакал прочь.       ― Седлай же скорее! ― воскликнул я, и конюх послушно сорвал с крюка седло и поводья. Если я поскачу за Николя прямо сейчас, то, вероятно, сумею догнать его.       Мою усталость как рукой сняло, и когда бьющего копытом мерина вывели из стойла, я взлетел на него и погнал что есть духу. Мы с Ники всегда ездили верхом по одним и тем же тропам, вдоль леса. Начался мелкий апрельский дождь, но он уже не мог омрачить моего ликования. Я едва чувствовал его лёгкую морось на лице и руках.       Восторг мой сделался ещё в сто крат сильнее, когда впереди я увидел Николя. Его лошадь бежала неторопливой полевой рысью. Наверное, он нарочно скакал так медленно, чтобы я мог нагнать его.       ― Ники! ― вскричал я, когда приблизился на расстояние, с которого он мог услышать меня.       Он действительно услышал и обернулся. Я ещё не мог в деталях разглядеть его лица, только копну намокших тёмных кудрей, почти не сдерживаемых лентой и рассыпавшихся по плечам. Но его улыбку было невозможно не почувствовать. Щегольской кожаный хлыст в его левой руке шевельнулся. Ники перебросил его в правую руку, рассёк им воздух грациозно-резким движением смычка, будто и вправду собирался играть на своей скрипке, и, рассмеявшись, припустил вперёд что есть силы. Комья земли из-под копыт его кобылы взметнулись ввысь.       ― Ах ты! Вот ты как! ― я тоже расхохотался и снова погнал мерина бешеным карьером.       Хотя тот и уступал гнедой кобыле в скорости, но и силы наездников были неравны. Спустя пару миль Николя заметно выдохся. Его лошадь, почуяв замешательство хозяина, перешла на пружинистый шаг, но вскоре снова побежала. Я не собирался отступать. Обогнав Николя, я услышал его крик:       ― К Люголю, Лестат!       Больше я не слышал ничего ― он прилично отстал. Бросив поводья мальчику у кабака, я вошёл внутрь. Люголь тотчас приказал принести мне вина, а также с поклоном ― учтивым, но холодным, потому что мы с Ники уже изрядно надоели ему своим шумным весельем ― протянул ключ от комнаты. Я взбежал по лестнице, вошёл внутрь, уселся на подоконник и стал ждать Николя; мне не терпелось скорее заключить его в объятья. Я уже представлял, как мы бросимся друг к другу, едва он пересечёт порог. На столике, который обычно пустовал до тех пор, пока мы не приказывали принести вина и ужин, стояла красивая белая картонка, обвязанная красной лентой. От неё исходил нежный сладковатый запах, немного похожий на тот, который обычно доносился из пекарни. Пока я раздумывал, кто мог забыть здесь свои яства, дверь распахнулась.       Теперь я мог разглядеть Ники вблизи. Только увидев его перед собой, я понял, как в действительности тосковал по нему, по его улыбке, взгляду, по тому, как он встряхивал волосами, убирая их за спину, по всем жестам, которые были присущи ему. Любая его речь, особенно когда он горячился, сопровождалась движениями рук истинного музыканта, не перестающего играть даже когда у него не было скрипки. Весь его вид в красивой, но натянутой наспех одежде так зачаровал меня, что я позабыл о своём намерении вскочить и немедленно кинуться ему на шею. Кажется, забыл об этом и он.       ― Как же я буду чествовать своего победителя, своего господина? ― крикнул он и, не сводя тёплых карих глаз с моего лица, запер дверь. После он отогнул полу своего яркого красного аби и вытащил длинную, оплетённую бечёвкой бутыль. ― Это очень хорошее выдержанное вино, ― продолжал Николя, подкидывая бутылку в руках. ― Вот увидишь, оно совсем не похоже на то пойло, которым потчует нас Люголь. Ну же, Лестат! ― он явно пытался растормошить меня живостью своей речи, потому что я по-прежнему не произносил ни слова. ― Я ведь говорил, что шесть дней пройдут быстро.       ― Да, для тебя, возможно, и так, ― ответил я, не в силах сдвинуться с места, так тоскливо мне сделалось в одночасье. ― Ты же был в Клермоне.       ― Ты прекрасно знаешь, что я предпочёл бы остаться здесь, ― сказал Ники, понижая голос. Он был слегка хрипловатый. ― Неужто ты думаешь, что мне было весело в Клермоне? Впрочем, мне было весело; что может быть забавнее постоянных упрёков отца и его наставлений о том, что мне следует как можно скорее вернуться к учёбе?       Я опустил было глаза, но тотчас поднял их снова.       ― Ты, наверное, ещё и спорил с ним.       ― Что толку спорить? Это дело давно решённое. Я не вернусь в университет.       Он сжал свои губы, красивые, мальчишески-пухлые, которые так и хотелось раскрыть поцелуем, но отчего-то более яркие, чем обычно. Да и глаза Ники будто потемнели, расширились зрачками и сверкали совсем нездоровым блеском. Он и вправду был болен! И вместе с тем так решителен, так замечательно твёрд в своих убеждениях, что я больше не мог сдерживаться. Вскочив с подоконника, я кинулся к нему и обнял, прижимаясь всем телом. Как же он был горяч! Николя содрогнулся и, проведя ладонями по моим рассыпавшимся, взмокшим от дождя и пота волосам, мягко отстранился.       ― Лестат, ты подхватишь от меня хворь. Только этого нам ещё и не хва...       Мне было всё равно, совершенно всё равно. Я закрыл ему рот жадным поцелуем, и его стон отозвался дрожью на моих губах, во всём теле. Однако он всё ещё продолжал бороться со мной и слабо биться в моих руках, как птица бьётся о прутья клетки. Я же продолжал целовать его настойчиво и глубоко, пока он не стал отвечать мне с таким же пылом.       ― Лес... тат... пусти, ― он снова попытался отстранить меня, задыхаясь. ― Пощади, мне уже нечем дышать... Это безрассудно. Отойди, не то тоже заболеешь.       ― Да дело уже сделано, ― рассмеялся я, и он усмехнулся, теперь сам прижимаясь ко мне. Я чувствовал пленительный и нездоровый жар его тела даже сквозь слои одежды. ― Лучше скорее расскажи, что было в Клермоне?       ― Дай-ка подумать, что же было в Клермоне, ― Николя обнял меня за талию, и мы вместе подошли к столу. Словно не замечая чужой картонки, он проворно откупорил бутыль и поставил рядом, а затем придвинул стаканы и разлил вино. ― Да ничего там не было! Если только тебя не интересуют торговые сделки, возросшие пошлины и нескончаемая ходьба по рынкам.       Я взял протянутый мне стакан и тихо вздохнул. Неужто Ники больше ничего не сумел разглядеть в древнем цветущем городе, о котором я был только наслышан? Но, с другой стороны, старинный Клермон, сердце Оверни, едва ли мог чем-то поразить его. Он видел Париж!       Николя наблюдал, как я делаю первый глоток ― о, вино и в самом деле было восхитительным, таким чудесным, что я на миг зажмурился от удовольствия ― и тоже отпил из своего стакана, но вдруг судорожно провёл рукой по волосам и опёрся о стол. Мне показалось, что его пальцы слегка подрагивают.       ― Ники?       ― Ерунда, ― он растерянно улыбнулся в ответ на мой встревоженный возглас. ― Просто из окна немного дует, вот и всё.       Я не чувствовал ничего подобного, но тут же бросился к окну, закрыл его и захлопнул ставни. Состояние Ники нравилось мне всё меньше и вызывало всё больше опасений. Его знобило, высокий лоб в обрамлении взмокших кудрей просто пылал. Я в тревоге схватил его за руку и потащил к кровати.       ― Тебе нужно немедленно лечь. Но прежде выпей ещё вина, ― я снова наполнил стакан и поднёс к его губам. Он по-детски послушно разомкнул их, и я стал так старательно вливать в него вино, что в конце концов он поперхнулся, и кружева на вороте его сорочки оказались безнадёжно испорчены. ― Ложись!       ― Если сын милорда приказывает...       Я сердито толкнул его на кровать, одновременно вытаскивая его из аби. В Николя всё ещё тлели эти закостенелые, совершенно не нужные нам обоим реверансы буржуа перед представителями знати, впитанные с молоком матери. Зачастую он по старым привычкам выжидал, когда я сяду, чтобы сесть самому, или лягу, чтобы тоже лечь. Но теперь он наконец улёгся первым, слабо протестуя, когда я стал стягивать с него сапоги, а затем укутал одеялом. После я вызвал слугу и приказал принести кувшин с холодной водой и полотенец, а сам придвинул стул к кровати и сел, с всевозрастающим волнением глядя на Ники.       ― Тебе не стоит так беспокоиться, ― произнёс он и снова попытался заговорить с прежним пылом: ― Так на чём мы остановились? Клермон! На самом деле, Лестат, это просто более искусный слепок с нашего местечка, и ничего кроме. Дома там в точности такие же, с остроконечными красными крышами, рынки тоже, люди так вообще везде одинаковы ― мир ещё не видел более испорченных созданий. И падшие женщины в Клермоне ничуть не краше, ― его губы насмешливо изогнулись, но, поймав мой печальный взгляд, Ники перестал иронизировать.       ― Ты совсем болен. Тебе не следовало ехать ко мне. Нужно было лежать в своей постели и...       ― Да ведь я и лежу в постели, ― он выпростал руку из-под шерстяного одеяла и погладил меня по щеке. ― Пусть не в своей ― но что же я поделаю, если эта нравится мне больше?       Я поймал губами его горячие пальцы и поцеловал их по одному. Красивые и длинные, они были такими нежными и мягкими, когда Ники ласкал меня, с мозолистыми подушечками от того, что он постоянно упражнялся в этом... как же оно называется? Что-то на итальянском. Пицце... пицци... Словом, Ники порой убирал смычок, зажимал струны своей скрипки пальцами и извлекал из неё короткие резкие звуки, глуховатые попискивания, которые также по-своему завораживали. Это выходило у него столь ловко и непринуждённо, что однажды я тоже попросил попробовать в уверенности, что у меня получится. Ники охотно отдал мне скрипку, но мои руки вдруг сделались такими неуклюжими, что в своих стараниях я лишь рассёк палец. Николя сказал, что он и сам регулярно так делает, а затем стёр кровь с моей ранки губами.       Тем временем слуга принёс воду и полотенца. Я намочил одно и уложил на лоб Николя, а другим намеревался охладить всё его тело, как делала это нянюшка, когда меня лихорадило. Откинув одеяло, я потянул завязки на его сорочке, снял кружева и коснулся мокрой тканью его пышущей жаром кожи. Николя содрогнулся и стиснул зубы.       ― Скоро станет легче, ― пообещал я.       Обтерев Ники, я снова укрыл его одеялом, а затем, недолго думая, сам наскоро избавился от плаща и сапог и лёг с краю. Даже просто оставить его одного в кровати казалось мне немыслимым. Я хотел, чтобы он знал, чтобы чувствовал, что я нахожусь совсем рядом, так близко, что он может в любой момент коснуться меня.       Николя прерывисто вздохнул, и мы обнялись. Его тёплое сбивчивое дыхание щекотало мне шею; веки прикрылись, пушистые чёрные ресницы бросили тень на щёки. Его клонило в дрёму, а смуглая рука, крепко сжимающая моё плечо, постепенно ослабевала. Внезапно он встрепенулся, распахнул мутные большие глаза и шевельнул губами. Я едва расслышал шёпот:       ― Я люблю тебя, Лестат...       В следующий миг его глаза снова закрылись, дыхание выровнялось, и спустя мгновение он уже спал тихо и спокойно, как младенец спит в материнской колыбели. Прижимаясь к его тёплому, но теперь не пугающе горячему телу, я погладил его по волосам и вскоре тоже провалился в сон.       К тому времени, когда мы проснулись, день сменился вечером. Люголь, озадаченный, должно быть, непривычной тишиной в нашей комнатке, лично поднялся к нам, поскрёбся глухо, как мышь, и елейно поинтересовался, не прикажем ли мы подавать ужин. Я отослал его. Пока я ходил к двери и обратно и зажигал свечу, Ники потянулся и сел в кровати. Побледневший, но свежий и сияющий: по всему было заметно, что лихорадка отпустила его.       ― Только такой счастливец, как я, мог заболеть в самый разгар весны, ― сказал он.       ― Люголь спрашивал, нести ли ужин. Хочешь тушёных овощей?       На большее у меня просто не хватило бы монет, да и за этот дрянной ужин Огюстен непременно спустит с меня три шкуры. Ну и чёрт с ним. С недавних пор он предпочитал обходить меня стороной, а не набрасываться с кулаками.       ― У меня есть идея получше, ― нечто в его взгляде заставило меня рассмеяться, хотя я и не до конца осознавал причин нашего общего веселья. ― Возьми-ка эту картонку, Лестат.       Я недоуменно посмотрел на него.       ― Кто-то забыл её здесь.       ― Нет, я не забыл. Я думал, ты заглянешь туда сразу, но... ― Николя развёл руками и стал подбадривать меня жестами: ― Давай же, Лестат, развяжи её.       Я будто вернулся в то детство, которого у меня никогда не было. Нависая над заманчивой картонкой, я напоминал себе любопытного ребёнка, раскрывающего долгожданный родительский подарок. Алая лента поддалась, и приподнявшийся край картонки явил великолепное зрелище. Нежнейшие трёхслойные пирожные ровными рядами теснились на белой вощёной бумаге, источая непередаваемый аромат. При одном взгляде на эти прекрасные, восхитительные бисквиты мой рот наполнился слюной, а желудок ворчаще напомнил, что он пуст с самого утра.       ― О, Ники... ― только и смог выдавить я.       Он купил их специально для меня! И, должно быть, в самой лучшей кондитерской Клермона! Пирожные, которые я не только ни разу не пробовал ― равных которым по красоте не встречал даже на картинках. Однако я всё ещё не смел притронуться к ним.       ― А твои брат и сестра?       Николя рассмеялся. Моя реакция явно произвела на него впечатление.       ― О, не волнуйся о них. Ешь, Лестат, или я сам встану и накормлю тебя.       Так как я продолжал медлить, зачарованно пожирая взглядом эту хрупкую красоту с кремовыми завитушками, он и впрямь встал с кровати, подошёл к столу, взял одно пирожное и без церемоний засунул мне в рот. Я проглотил его почти не жуя. Тонкий вкус взбитых сливок, крема, сиропа и свежих ягод растаял на языке, и я облизнул губы, наслаждаясь послевкусием.       ― Ну как? ― Ники подтолкнул ко мне картонку. ― Возьми ещё!       ― Поф...тряфаюфе, ― пробормотал я с набитым ртом, уже держа в руках третье пирожное и косясь на четвёртое.       Николя присел на край стола и не отрываясь смотрел, как я поглощаю эту райскую амброзию. В его глубоких влажных глазах попеременно зажигались то радость, то печаль. Я опомнился, только когда он протянул мне стакан с вином. Картонка заметно опустела.       ― А ты? Почему ты не ешь?       ― Мне не хочется. Правда, не хочется. Это твоё.       ― Ну уж нет, ― с огромным трудом мне удалось затолкать в него два пирожных под его возмущённое мычание. ― Там осталось три, позже ты съешь их все.       Прожевав бисквиты и подкрепившись вином, Николя снова принялся рассказывать о Клермоне, только теперь его рассказ, к моему упоению, звучал в иной тональности. Он много говорил о цветах: розах с необычайно крупными бутонами, пышных гиацинтах и длинноногих тюльпанах, которые выращивали в тёплых рассадниках, и, как всегда, сопровождал свои слова оживлёнными движениями рук. Он рассказывал о горе Пюи-де-Дом, на чьих склонах ещё лежал снег; о дремавших драконах-вулканах и связанных с ними легендах, о величественном центральном соборе и базилике Божьей Матери, об остроугольной готической манере архитектуры и о крепости, камень с которой он захватил с собой для детей.       Слушая его богатую красочную речь, глядя на его жестикуляцию, на то, как сверкали его глаза, я вновь вспомнил о театре и подумал, что, если бы не его страстное увлечение скрипкой, он мог бы достичь определённых успехов в написании пьес. С его острым умом, образованностью и недюжинным талантом рассказчика, способным нарисовать словами картину любой яркости и сложности, он мог бы стать драматургом ничуть не хуже Корнеля и Расина, которыми так восторгался. Когда Николя закончил и перевёл дух, я стиснул его в объятьях, не в силах выразить восхищение словами.       ― Как бы мне хотелось быть там вместе с тобой...       ― Однажды мы будем в Париже, Лестат. Разве это не лучше?       Он немного отрешённо, диковато улыбнулся и стряхнул бисквитные крошки с моего подбородка, а затем его ладонь легла на мой затылок, попутно лаская волосы. Губами он стёр с моих губ остатки крема, и теперь уже я чувствовал, что горю. Никто никогда не целовал меня, как Ники. И я не целовал никого так, как его. Не отрываясь от моего рта, он аккуратно стащил с меня сорочку, а потом скинул с плеч свою, в которую небрежно кутался. Я вцепился в Ники что есть силы, кусал его губы и, вероятно, делал ему больно, но допустить, чтобы он снова отстранил меня, было невозможно. Когда он оказался на смятой постели, я навалился сверху, оплетая его руками и ногами. Оставляя влажные следы поцелуев на моей шее, он занялся завязками на моих штанах, которые стали мне ужасно тесны, и наполовину стащил их вместе с бельём, а потом избавился от своих. Он был так же прекрасно и вызывающе твёрд, как и я. Я чуть с ума не сошёл от сладостной дрожи, прошившей всё тело, когда его горячее естество соприкоснулось с моим. Я сжал ладонями его ягодицы, ещё пуще притягивая к себе, чтобы усилить это ощущение.       ― Как хорошо, ― вырвалось у меня из самой глубины души.       Ники протяжно, с шумом выдохнул, высвобождаясь из моих тисков, и уложил меня на бок, лицом к себе.       ― Сейчас, Лестат, ― сказал он низко и хрипло. О, что со мной творил этот голос!       Я не мог перестать смотреть на его губы, ещё более припухшие от моих поцелуев. Руки Николя стремительно прошлись по моему телу. Он не растягивал удовольствие, а жадно насыщался, как и я сам. Его ладонь на миг замерла на внутренней стороне моего бедра, а потом сомкнулась там, где я мечтал её ощутить, прошлась по всей длине с жёсткой нежностью. Выгнувшись ему навстречу, я сделал усилие и тоже потянулся к нему, проследил кончиками пальцев едва заметную тёмную дорожку внизу живота ― мы часто ласкали друг друга так, пока окончательно не терялись в ярком забвении. Но Ники увернулся и, улыбнувшись, покачал головой. А в следующее мгновение его рука обхватила оба наших органа сразу. Погладила под музыку моего возгласа и его стона.       ― Давай вместе, ― Николя поймал мою кисть и обернул вокруг своей. ― Ты тоже.       С самого начала мы были отличным дуэтом, и даже если кто-то начинал играть не в лад, это не могло испортить общей мелодии. Я беспорядочно целовал его лицо, захлёбываясь в стонах, и смотрел на него, и смотрел на то, что мы делали, и не знал, чего мне хочется больше, целовать или смотреть, мне хотелось всего, всего... Ники ускорил движения, поднял на меня шальные, умоляющие, омутнённые истомой глаза, и когда я приник к его губам, прильнул языком к его языку, то услышал и почувствовал звук и вкус собственного имени. Он был кремовый, сладкий, с острой горчинкой вина. Удовольствие, бурлившее глубоко внутри, рассыпающееся искрами по коже, поднималось по мне, как по жерлу вулкана, готовое вот-вот выплеснуться наружу. После мир перед глазами вспыхнул и замер.       У меня едва выходило дышать, когда Ники, придя в себя первым, обтёр нас полотенцем и снова откинулся на подушки. Почему он упрямо называл грехом то блаженство, которому мы отдавались вдвоём? Почему зачастую мрачнел, когда я вот так обнимал его после того, как оказывался в состоянии пошевелить руками? В такие моменты я лишь сильнее презирал его отца за то, что тот вложил в эту умную, восхитительную голову такую ересь.       Но, кажется, Ники давно перестал сожалеть о содеянном. Сейчас он точно не сожалел и не кривил рот в мучительной усмешке, а улыбался спокойной улыбкой. Я же жалел только об одном ― что всё закончилось так скоро.       ― Я хочу ещё, ― мой шёпот затерялся в его волосах, а его грудной смех ― в моих. И когда он вновь повторил это прекрасное:       ― Сейчас, Лестат, ― во мне разом лопнули все струны, как если бы я был скрипкой, которую он терзал слишком яростно, слишком любовно.       Николя обхватил ладонями моё лицо и медленно поцеловал меня в губы, слегка прихватывая их своими, а потом вдруг высвободился из моих объятий и встал.       ― Заче-ем? ― застонал я. Одеяло никак не могло заменить его тепла.       ― Зажгу ещё свечи, ― улыбнулся он. ― Мне тебя не видно.       В комнате и в самом деле было слишком темно, не считая сиротливого огонька единственной горящей свечи. Ники для чего-то подержал над ней ладонь, ещё раз улыбнулся, но на этот раз не мне, а вглубь, своим мыслям, и подвинул к себе канделябр. Вскоре я уже мог различить не только его стройный силуэт, но и оливковый оттенок кожи, его черты, каждый завиток и локон, все линии его обнажённого худощавого тела. Я не мог отвести от него глаз и, едва он повернулся, сел на кровати, поймал его руку и потянул к себе, чтобы покрыть поцелуями всё, до чего только мог дотянуться.       ― Ну нет! ― он шутливо оттолкнул меня. ― Сегодня это моё право. Но давай немного отдохнём.       Первые касания его рук ― они скользили по моему лицу, подбородку, заправляли за уши пряди волос; и губ, нежащих шею и плечи, были такими лёгкими и бережными, что я расслабленно вздохнул.       ― И всё-таки ты болен, ― я вгляделся в его блестящие глаза. ― Тебе ещё нужно окрепнуть и полечиться.       ― Гонишь меня домой, мой господин? ― Николя сильнее притянул меня к себе, и вдруг тембр его голоса изменился. ― Лучше скажи мне, Лестат, что бы ты стал делать, если бы я действительно тяжело заболел?       ― Ну, ― я потянулся в его руках, разминая мышцы. ― Позвал бы к тебе доктора.       ― Я не о том. Что, если бы я был болен так тяжело, как, скажем, Готье?       ― Как Готье? ― вся округа только и говорила о том, что старина мельник уже месяц как слёг, потому что слишком много пил. Его тело скрутило параличом, а ум ослаб настолько, что он путал имена и лица. Меня вдруг овеяло сумрачным кошмаром. Я отказывался представлять Николя таким, как Готье. ― Зачем ты это говоришь?       ― Затем, что хочу услышать твой ответ. Ты бы оставил меня в таком положении? Не беспокойся, ― он коснулся губами моего лба, собирая капли пота. ― Я не поменяю о тебе мнения, что бы ты ни сказал.       Я вырвался, совершенно обескураженный.       ― Даже думать о таком не хочу. Этого не будет.       ― Право, ты снова поражаешь меня, Лестат, ― сказал он устало. ― Порой мне кажется, что мы живём в совсем разных мирах. Я, к примеру, живу в той Франции, где люди болеют и умирают, даже дети. Никто не живёт вечно и не бывает вечно здоров. Не настолько же ты наивен, чтобы полагать...       ― Перестань, ― угрюмо проговорил я. ― Если тебе действительно важен мой ответ, я отвечу. Я бы никогда не оставил тебя. А теперь я больше не хочу разговаривать.       ― Признаться, я и не ожидал от тебя иного, ― произнёс Николя задумчиво и нахмурился. Мне показалось, что я снова сделал ему больно, но чем? ― И всё-таки скажу, что думаю я. Ни за что на свете, Лестат, я бы не хотел стать для тебя телегой без колёс, которую и везти невмоготу, и бросить жаль. Ты и так тянешь меня к солнцу сильнее, чем полагаешь сам. Но плевал я на то благородство, если одному приходится тащить другого, как крест на Голгофу.       Ужас и грусть так мощно затопили всё внутри, что ослепительный блеск счастья, которому мы отдавались совсем недавно, почти безвозвратно ушёл.       ― Я не желаю этого слушать.       ― Тогда иди ко мне, ― Ники потянул меня к себе на грудь. ― Хорошо, пусть будет по-твоему: мы станем жить вечно. Ты так уж точно.       ― Ники...       ― Полно, Лестат. Не думай об этом. Пока я держу тебя вот так, ничего плохого не случится.       ― О чём же мне думать после того, что ты наговорил?       Ники улыбнулся за двоих сразу и крепче привлёк меня к себе, целуя в макушку:       ― О Париже.       И тогда я рассмеялся, вновь ослеплённый неминуемым счастьем.