Клянусь

      Замерев на стыке дорог, я полной грудью вдохнул весенний воздух, напитанный теплеющей прохладой и ароматом молодой зелени, и улыбнулся.       Торговая улочка, на которой стоял дом Николя, была пустынна — в церкви начиналась служба. Значительная часть селян уже находилась там, в том числе и набожный месье де Ленфен с младшими детьми. Сам Ники, как я надеялся, сумел в очередной раз противостоять отцу и остался дома. Не далее как вчера, когда поздней ночью мы подходили к воротам замка, он, заплетаясь языком и путаясь в словах, сказал, что, верно, проспит до полудня. В это было легко поверить. Уже к первой трети ночи мы так захмелели, что грезили только об одном: скорее добраться до своих постелей и закрыть глаза.       До полудня было далеко, но я не сомневался, что Николя будет рад видеть меня в любое время. Я направился к дому, однако же, подойдя к ограде, задумался. Вступать в беседы с прислугой совсем не хотелось. Если бы можно было миновать их и все эти обязательные, вгоняющие в тоску церемонии! Я обошёл дом, чтобы оказаться на той стороне, где была комната Николя. На мгновение в оконном проёме мелькнуло лицо слуги, раскрывающего ставни, а за полупрозрачным кружевом занавеси я разглядел тёмную копну длинных кудрей и профиль самого Ники, который что-то говорил, но я никак не мог расслышать что. Наверное, он был не слишком доволен, что его заставили подняться с кровати.       Моё присутствие прямо под окнами оставалось незамеченным, но это ничуть меня не огорчало, даже напротив — я уже знал, что сделаю. Комната Ники располагалась на втором этаже, а высота дома без крыши не превышала восьми футов. Цепляясь за карнизы, трубы, выступающие камни и декоративные слепки, я смогу в два счёта забраться к нему. Я улыбнулся, представив, в какой ужас привела бы эта идея моего отца и братьев — сын маркиза, обдирая одежду и руки, лезет в окно чужого дома, будто в спальню к любовнице. Но когда я это представил, мне захотелось сделать это ещё сильнее. Ещё я представлял, как удивится, а затем рассмеётся Ники — и как мы потом засмеёмся вместе.       В палисаднике перед домом меня отлично скрывали кроны фруктовых деревьев, уже занявшихся цветением. Никто не мог видеть моих манёвров, особенно самой первой, неудачной попытки, когда сапог соскользнул с камня, и я упал, едва примерившись к стене. Я отряхнулся, сцепил зубы, удвоил усилия и вскоре уже держался за карниз под самым окном. Я подтянулся, осторожно переместил правую руку на нижнюю планку рамы и заглянул внутрь.       Слуга всё ещё был в комнате и отвечал монотонным: «Да, месье» на каждую реплику Николя. Наконец он вышел. Ники запер дверь на щеколду, прошёл к комоду, задумчиво прочёсывая взлохмаченные волосы пятернёй, выдвинул ящик, посмотрел на грациозную, тёмного дерева скрипку, провёл пальцами по струнам, но не стал доставать её. Я не мог оторвать взгляда от его лица, подёрнутого дрёмой. Весь он — от непослушных завитков, ластящихся ко лбу и щекам, до ещё сильнее припухших со сна губ — выглядел сущим мальчишкой, и даже слегка проступившая за ночь щетина никак не могла поколебать это впечатление.       Я еле сдержал смех, когда Николя жадно напился прямо из кувшина для умывания, проливая воду на свою ночную сорочку; я хотел было ворваться в комнату и напугать его, но в это время он отставил кувшин, стянул мокрую сорочку через голову, на миг изогнувшись стройным станом, и отшвырнул её прочь. Я сглотнул вставший в горле ком и невольно подался назад. Не то чтобы прежде мне не доводилось видеть мужчин в одном белье — чуждые стыду крестьяне на реке преспокойно снимали с себя даже исподнее — но Ники… В моём обществе он ни разу не позволял себе ни расстегнуть шёлкового жилета, ни ослабить узел пышного банта.       К тому же он был так красив, о боже, очень красив. Его сложение было одновременно изящным и сильным. Мой взгляд с разгорающимся любопытством охватывал плечи, тонкую линию поясницы, руки, грудь, покрытую редкими тёмными волосками, даже соски, неожиданно розовые, нежные и трогательно-беззащитные. Мне с детства нравилось любоваться людьми, многие из них казались по-своему очаровательными; я никогда не мог оставаться равнодушным к блестящим глазам, приятным формам и прочим прелестям, которыми были наделены те, на ком с интересом останавливался мой взор.       Изо всех сил вцепившись в раму уже обеими руками и затаив дыхание, я наблюдал за тем, как он вернулся к кровати (о, до чего же чудесная у него была кровать, уютная, с белоснежными подушками и мягкой периной, о которой я мог только мечтать, с пушистыми кистями, подвязывающими столбцы!), сел на край, подтянув к себе одну длинную босую ногу, и рассеянно улыбнулся.       «Да, сейчас», — решил я и стал карабкаться по подоконнику, стараясь делать это бесшумно.       Пришлось опять замереть, когда Николя откинулся на подушки, и его загорелое лицо приобрело выражение потусторонней мучительной неги. Он покусал костяшки согнутых пальцев совершенно ребяческим жестом, от которого у меня дрогнуло сердце, а потом облизнул губы, медленно и влажно. С трудом уняв родившуюся внутри дрожь, я тоже облизнулся, сам не зная, почему, будто это было заразительно, как зевота.       Николя протяжно выдохнул, прикрыл глаза и вдруг — совершенно неожиданно для меня — ещё шире развёл колени и сжал себя там, внизу, прямо через тонкую льняную ткань. Меня бросило в такой сумасшедший жар, что я с трудом мог его выдерживать; а путь к отступлению был только один, и я сомневался, что сумею спуститься, не наделав шума, не обнаружив себя и не поставив Ники в крайне неловкое положение.       Ох, Ники!.. Но это я был незамеченным вором и вторженцем, тайно нарушившим его уединение, и нужно было сию секунду отвести глаза, а вместо этого я смотрел на него как околдованный, и даже отодвинул в сторону занавесь, которая щекотала лицо и мешала видеть.       Его пальцы тем временем дёрнули шнуровку. Шум в моей голове бил по вискам, в груди бесновалось сердце: не Ники был беспомощен передо мной, а я сам. Мне не доводилось смотреть на полностью обнажённых женщин даже в самые трепетные моменты: юная актриса Изабелла, с кем я впервые познал страсть, оставалась в длинной ночной сорочке, которая вечно путалась у нас в ногах, а крестьянские девушки, пусть и покорно замирали в моих объятьях, но постоянно взвизгивали, прикрывались руками и позволяли только задрать подол и нижнюю юбку. Да и на большее у нас просто не хватило бы времени. И надо ли говорить, что мне также не доводилось жадно, во все глаза смотреть на красивого обнажённого мужчину так, как я мог бы смотреть на женщину? И это зрелище оказалось не менее волнующим.       И ласкал себя Ники столь же волнующе, как играл на скрипке. Это было поистине завораживающе. Его мужской орган так стоял — ровно, устремляясь к поджарому животу и чуть подрагивая, что у меня вновь сбилось дыхание. Если бы я только мог протянуть руку и коснуться его, ощутить это твёрдость, это тепло всей своей ладонью!.. Чем это гордое средоточие вожделения хуже, чем прочие части его тела, которые были открыты моему взору и которыми я восхищался? Когда его ладонь в очередной раз скользнула вверх, мне пришлось до боли прикусить губы, чтобы не застонать с ним в унисон. В штанах сделалось невозможно тесно, и я в мучительном бессилии потёрся о стену.       Сколько женщин у него было? Здесь и в Париже? И что чувствовали все эти женщины, прижатые к постели его руками и телом? Почему я хочу это знать? А почему нет? И о ком из них он грезил в эти минуты? Мысли в голове путались и сплетались, беспорядочно и жарко.       Ники ускорил движения, шире раскрыв бёдра под мой судорожный вздох. Его собственное дыхание стало шумным и частым, губы разомкнулись. Я помнил их мягкость, но наши поцелуи, которыми мы обменялись ровно три раза за месяц знакомства, всегда балансировали на грани между дружескими и любовными. Теперь же я изнывал от желания обхватить его лицо ладонями и попробовать его рот по-настоящему, ощутить его вкус. О, Ники! Намереваясь весело пошутить, я попал в самый настоящий капкан; я пребывал в плену у него и у влечений плоти.       Ресницы Николя дрогнули, бёдра тоже. Он подавил очередной стон, но не смог сдержать горячечного шёпота, вырвавшегося из груди, когда снова толкнулся в свою ладонь:       — О-ох, Лестат… Лестат…       Меня будто пронзило молнией, сладострастно и до упора. Он же не мог видеть меня! Нет, он не видел. Его глаза всё ещё были прикрыты.       — Ники… — беспомощно и беззвучно прошептал я в ответ. Желание коснуться себя сделалось нестерпимым, любовная жажда начинала причинять тянущую боль, особенно когда Николя сорвался на безумный темп, как, бывало, срывался в своей игре, взрывая во мне всё сущее.       Мои руки слабели, но я продолжал цепляться за раму взмокшими ладонями до тех пор, пока он не вскрикнул в исступлении, терзаемый крупной дрожью и накатывающим блаженством, и не оросил свой живот вязким и густым семенем. Дурея от вожделения, с хмельной пеленой перед глазами, я кое-как опустил ногу вниз, сначала одну, потом вторую, нащупал выступ. Одному богу известно, как я сумел спуститься на землю, но в конце концов я оказался именно там и, подставляя ветру пылающее лицо, поспешил скрыться среди деревьев.       Нам обоим следовало отдышаться и прийти в себя, прежде чем встретиться второй раз и самым обыкновенным для нас образом — в кабаке Люголя. А пока я направился к рыночной площади, чертыхаясь и стряхивая с плаща мелкие ветки и бледно-розовые яблоневые лепестки, чтобы проветрить голову, в которой не витало ни одной здравой мысли. Когда я остановился, переводя дыхание, хорошенькая крестьянская девушка, с бойкой сельской стыдливостью вытерев руки о подвёрнутый фартук, предложила мне выпить молока. Всё время, пока я пил, не чувствуя вкуса и с благодарностью посматривая на неё, она не спускала с меня взгляда. Многие находили меня красивым. Проявления женского внимания уже не удивляли, но и никогда не наскучивали: ещё вчера я бы непременно задержался возле неё подольше и, может быть, увёл куда подальше от чужих глаз. Но сегодня все мои помыслы оставались с Ники, там, в его спальне, в его уединении; с его голосом, так моляще, страстно и бережно шепчущим моё имя. Прохладное молоко ничуть не остудило жара, не принесло ни капли облегчения. Горячо поблагодарив девушку, я, к её огорчению, оставил её и продолжил путь. Кажется, в смятении я измерил шагами всю деревню, и только ближе к полудню вернулся к кабаку и велел мальчишке, сидящему на ступенях, постучать в дом Ники и вызвать его сюда как можно скорее.       Как только я появился на пороге, Люголь засеменил навстречу и удивлённо поглядел на закрывшуюся за мной дверь. Он уже так привык видеть нас вдвоём с Николя, что, наверное, был немало озадачен тем, что сегодня я пришёл один.       — Ваша милость прикажет отнести вина наверх? — тем не менее спросил он.       — Да, будьте любезны, — пробормотал я и устремился к лестнице, а потом и к двери комнатушки, в которой мы с Ники провели так много шумных вечеров.       Однако спустя четверть часа слуга принёс не только вино, но и дымящиеся, ароматные кушанья. Едва ли это был подарок Люголя. Моя слава убийцы волков постепенно угасала вместе с его желанием подносить мне еду без оплаты. Значит, позаботиться об обеде мог только Ники. Но его отец уже давно не давал ему денег. Что же из своих вещей он продал на этот раз? Не успел я подумать об этом, как он, тщательно причёсанный и нарядный, вошёл в комнату вслед за слугой и радостно улыбнулся мне.       — Добрый день, месье, — произнёс он спокойно и размеренно, склонив голову. Если бы я не знал его и не видел бесовских искорок в глубине его больших тёплых глаз, можно было бы легко принять это кроткое приветствие за серьёзное изъявление почтения. — Надеюсь, вы пребываете в добром здравии, как и вся ваша семья.       — Благодарю вас, месье, — откликнулся я ему в тон, поддерживая игру. — Выражаю надежду, что и у вас всё благополучно.       — Милостию божьей.       Нам обоим стоило огромных трудов не расхохотаться. Слуга поклонился и направился к двери с бесстрастным видом, но он тоже прислуживал нам не впервые и не мог не знать, что перед ним разыгрывается первоклассная комедия. Едва он вышел, Николя быстро шагнул мне навстречу и мы крепко обнялись. Его рука, на мгновение задержавшись на моих спутанных локонах, скользнула к плечу и замерла на моей талии. Почему прежде его дыхание на моей шее не казалось столь обжигающим, пускающим сладкую дрожь по всему телу? Я вспомнил о крестьянской девушке, напоившей меня молоком. Но разве хоть одна девушка сможет обнимать меня так нежно и в то же время по-мужски сильно?       Мне не хотелось отпускать его, и когда он слегка подался назад, я притянул его обратно, вдыхая свежий запах кёльнской воды и его чистой кожи. И всё-таки он отстранился, невинно коснувшись губами моего виска:       — Идём, Лестат, обед остынет.       Николя направился к столу, ловко откупорил бутыль с вином, разлил по стаканам.       — Как голова, болит? — спросил он с насмешливым сочувствием.       Ни одно его движение не выдавало того, что я наблюдал утром. Его великолепный красный аби был застёгнут на верхние пуговицы под самый ворот, как если бы он закрывался от меня. И если раньше я бы ни за что не подумал ничего подобного, то теперь сердце тоскливо сжалось. Мне начинало казаться, что всё это прекрасное, волнующее и будоражащее разум и плоть в комнате Ники существовало только в моём воображении. Что это только привиделось.       Но я нашёл в себе силы и улыбнулся.       — Немного кружится.       Это было чистой правдой, только вчерашняя хмельная ночь была не при чём.       — Выпей, и всё пройдёт, — Николя подвинул ко мне стакан и красноречиво обвёл рукой уставленный яствами стол.       Кушанья были хороши, он выбрал всё самое лучшее, что когда-либо подавали у Люголя. Но каждый кусок так и норовил застрять у меня в горле. В конце концов я положил ложку и стал смотреть на Ники. От горячего жаркого и вина его гладкое загорелое лицо слегка зарделось, на лбу и висках выступили капли пота.       — Жаркий день сегодня, — заметил он, вышел из-за стола и направился ко второму, глухо закрытому окну.       — Что ж, это весна, — я проводил его взглядом и проговорил на вдохе: — Почему бы тебе не раздеться, мы же тут одни.       Николя обернулся, довольно странно взглянул на меня, а затем передёрнул плечами и взялся за верхнюю пуговицу аби, решительно и резко, будто принимал вызов. Более не в силах оставаться на месте, я тоже вскочил со стула, подошёл совсем близко, провёл руками по его плечам, отчего он содрогнулся, и стал помогать ему выпутывать золочёные пуговицы из петель. Наши пальцы сталкивались, дыхания смешались, взмокшие локоны, вынырнувшие из плена лент, щекотали лица. Я не мог перестать думать о том, чувствует ли Ники то же, что и я, ощущает ли, что этот миг такой же прекрасный, как моменты наших бесконечных бесед? Что эта телесная близость сможет только увеличить значимость единства наших душ, смыслы наших разговоров?       На последней пуговице он перехватил мои пальцы, сжав их в своих, упоительно горячих и слегка шершавых на кончиках, и сдавленно прошептал:       — Не нужно, Лестат. Ты не обязан. Я сам.       Теперь мне сделалось по-настоящему горько. Почему он ведёт себя так? Отчего мне не дозволено и той малости, которая дозволена даже его слугам, причём по несколько раз на дню? Я вернулся к столу, но на кушанья не хотелось и смотреть. Я выпил вина, а Ники в ослепительно белой сорочке и алом жилете, присев на свой стул, стал развлекать меня рассказами, но я не слышал и половины, так гулко стучало сердце в груди, в голове, везде.       — Не могу не полюбопытствовать, ваша милость, почему я ем один и говорю один? — наконец спросил Николя.       — Мне… не хочется.       Он нахмурился и отложил свою ложку в сторону.       — Ну так и я не стану.       — И не называй меня больше «ваша милость», — сказал я и почувствовал укол совести потому, что это прозвучало неоправданно грубо.       Как же мне хотелось немедленно разрушить все стены меж нами, пусть даже призрачные и рождённые желанием подурачиться!       — Да что с тобой? — изумился Ники. — Ты же знаешь, это только шутки. Но хорошо, если они так тебя задевают… — он потянулся ко мне через стол, на миг коснулся моего подбородка пальцами. — Ты горячий. Тебя лихорадит? Лестат?       Что я мог ему ответить? Но Николя уже будто и не ждал ответа. Его губы, которые я так любил, скорбно и яростно сжались, на лбу залегла складка, лицо приобрело сумрачное печальное выражение.       — Расскажи мне, Лестат.       — Что рассказать?       — О том, что тебя беспокоит. Что у тебя случилось? Твои братья опять…       — Нет, — перебил я его. — Огюстен уже давно не лезет ко мне, а Себастиан и подавно.       — Значит… — он помрачнел ещё сильнее и опустошил половину своего стакана одним глотком. — Это из-за меня?       Я поднял на него глаза.       — Из-за тебя? — мне пришлось переспросить, чтобы понять, что он имеет в виду. Неужто он заметил меня утром?       — Да, из-за меня, — жёстко подтвердил он. — Мне не следовало… вчера ночью я был слишком пьян. Мне, правда, не следовало.       — Вчера ночью? — я никак не мог взять в толк, о чём он говорит — точнее сказать, о чём он недоговаривает.       — Я был слишком пьян, — повторил Ники. — Ты должен извинить меня.       Я припомнил, как вчерашней ночью, у самых ворот замка, когда мы уже прощались, цепляясь друг за друга, потому что едва могли стоять, Ники заключил меня в объятья и поцеловал в губы, слегка прихватывая их своими. Это не было обычным церемонным касанием, но именно церемонное касание могло бы обидеть и расстроить меня; а вчерашний хмельной поцелуй с кисловатым привкусом вина только заставил меня радостно рассмеяться. И, конечно, Николя понял всё по-своему!       — О, Ники… — прошептал я, но он остановил меня отчаянным и настойчивым жестом:       — Лестат, право, ты должен извинить меня. Мне не стоит так много пить.       — Да ты с ума сошёл! — воскликнул я и вновь вскочил, с грохотом опрокинув стул.       Николя сделал то же самое.       — Да, я сошёл с ума, — проговорил он с тихой горечью, сжал ладони в кулаки и несколько раз прошёлся по комнатке. — Иначе как объяснить то, что я творю, когда ты рядом и когда вино развязывает мне руки?       Но сегодня утром ты не был пьян, так и хотелось крикнуть мне, но вместо этого я поймал его за рукав, заставляя остановиться.       — Ради бога, перестань!       — Ну вот, — сказал он с улыбкой мученика, полной жуткой самоиронии и самобичевания. — Теперь ты всё знаешь и имеешь полное право плюнуть мне в лицо.       — Ники!       — Нет, выслушай меня! — его голос был требовательным и молящим. — Лестат, ты знаешь, что я всегда был откровенен с тобой. Буду и сейчас. Мне больше нечего скрывать. Когда в мою жизнь вошли звуки скрипки и перевернули, сломали всё, что было до них, я подумал, что оступился единожды — но, оступившись, уже не смог отказаться от того, что и составляло отныне мою жизнь. Вот только я уверял себя, что больше ничего подобного со мной не случится. Если бы я знал, как заблуждался! Но как можно противиться твоему свету, твоей сути, всему твоему существу? Это ещё мучительнее, чем противиться звукам скрипичной музыки. Ты будто взял колдовскую флейту и повёл меня за собой словно ребёнка, как человек из Гамельна, хотя всё, вероятно, и выглядело иначе.       — Но я вовсе не собираюсь вести тебя к погибели. Значит, нечего и противиться! — воскликнул я, но больше не сказал ни слова.       Вместо этого я притянул к себе Ники, тёплого и полного непонятной мне горести Ники, и сам поцеловал его. Я целовал его лицо, подбородок, скулы, трепетавшие под моими губами веки, длинные ресницы, кончик носа, виски, а затем спустился к его рту так яростно, что мы пребольно столкнулись зубами. Николя рассмеялся, а следом тоже прижал меня к себе и вовлёк в столь долгий поцелуй, что я не сумел сдержать стона. Я чуть не вскрикнул от разочарования, когда он отпустил мои губы, но его волшебный рот тотчас спустился к шее, с каждой секундой уводя моё омутнённое сознание за собой, как человек из Гамельна.       Я нащупал пуговицу на его жилете, попытался просунуть в тугую петлю. Ники оторвался от меня; наши взгляды встретились, и я сказал почти со злобой, страстной и бесконтрольной:       — Даже не думай! Я расстегну все до единой, клянусь.       — Господин мой, — прошептал он то ли с насмешкой, то ли всерьёз и, оттолкнув меня, принялся за мою одежду. Но его голос полнился такой истовой лаской и едва скрываемым желанием, что это только подогрело мой пыл. Я льнул к нему и целовал куда ни попадя, пока он стаскивал с моих плеч плащ и потрёпанную куртку для охоты.       Когда я остался в одной сорочке и кюлотах, как, впрочем, и он сам, Николя усадил меня на кровать, опустился к моим ногам и стянул с меня сапоги. Его горячая ладонь поднялась к моему колену и замерла. Он посмотрел мне прямо в глаза. Он просто смотрел на меня своими прекрасными большими глазами и ничего не делал. Я потянул его на себя и к себе. Вскрикнул от жажды и радости, когда он, отчаянно чертыхаясь, справился с пуговицей на моих штанах и бережно, смущённо и пылко скользнул пальцами снизу доверху. Я припал к его губам и сделал то же самое.       В моих мечтах о нём (и, должно быть, в его мечтах обо мне) всё было куда более смело и уверенно, но никакие мечты не могли заменить ощущения его тёплой кожи на моей, когда он прижимался ко мне, сбивчивого дыхания над моим ухом, горячей твёрдости его органа в моей руке и того, как он шептал моё имя, напевно, с обдающими всё моё тело дрожью прерывистыми вздохами.       Мы оба были так голодны друг до друга, что нам потребовалось совсем немного времени, чтобы достичь апогея любовной лихорадки и замереть, тесно и жарко обнявшись и руками, и ногами. Николя выпростал кисть, зажатую меж наших тел, и провёл по моей щеке влажными пальцами. Это был жест любви, нежности и печали.       — Лестат, — проговорил он. Ещё никогда звук собственного имени не казался мне столь значимым и наполненным. — Лестат, — его покрасневшие от наших поцелуев губы шевельнулись, замерли, шевельнулись снова; наконец он добавил с тихой, непостижимой беспомощностью: — У меня были только женщины.       Несмотря на всю серьёзность, с которой было сделано это признание, оно заставило меня улыбнуться.       — У меня тоже. Но я о них сейчас и думать забыл.       — Тебя это нисколько не страшит?       — Ну, разве что в том смысле, что Люголь стоит под дверью и суёт свой нос туда, куда не просят, — сказал я. — Хотя это вряд ли.       С моей стороны было глупо перекладывать свои грешки на Люголя, но Николя ждал от меня ответа, и я должен был ответить хоть что-то. Он нахмурился. Его тёплый взгляд тотчас сделался колким и яростным.       — А если и стоит, какое его дело? Мы платим ему деньги, остальное — не его забота.       — Но если он…       Николя мгновенно понял невысказанное и усмехнулся особенно горько:       ― Люголь далеко не дурак и будет молчать. Отец тут же застрелит его из револьвера, если услышит от него что-то такое.       Да, а потом и нас. Но эта мысль отчего-то так развеселила меня, что я принялся со смехом наматывать на пальцы локоны Ники и свои, переплетая их. Выходило очень красиво, тёмное на светлом, как день и ночь.       — Теперь можно и поесть, — мне совсем не хотелось подниматься, но сейчас запахи, доносящиеся со стола, наконец обрели для меня значение.       — Лестат, — Николя обхватил моё лицо уже обеими ладонями, поцеловал в губы кратко и звонко, а потом рассмеялся мне вдогонку. — Ты переворачиваешь всё с ног на голову. У тебя всё шиворот-навыворот.       Вместо ответа я потянулся, сполз с кровати и потащил его за собой. Никто из нас не должен был оставаться голодным в один из лучших дней нашей весны.