Клянусь

      В тот день меня удручало всё, даже прохладная парижская весна, которую я и без того не любила. Дрожа от рассветного холода, я невесело мечтала о комнате, пропахшей летом, душным ароматом крупнолистной магнолии и пылью с неухоженной дороги под окном. Уже в театре, где было ничуть не теплее, я прислушивалась к ребяческому щебету скворцов, заполонивших весь бульвар дю Тампль. Они тоже грезили о лете.       — Лестат! — позвал Жером, наш неизменный седой Панталоне. — Достань мою шляпу. Какой-то пёс закинул её на крюк для занавеса. Всё им веселье, дьяволам, никак не уймутся.       Тот легко поднялся со ступеней подмостка и отправился за лестницей с таким воодушевлённым видом, будто ему посулили десять луидоров. Лестату нравился старик Жером, а Жерому нравился Лестат: они всегда подолгу разговаривали перед представлениями. Хитрец Рено всячески поощрял такие разговоры. С первых же дней всем стало ясно, что Лестату, этому подвижному златовласому ангелу с ясно-синим лукавством беса во взгляде, недолго бегать в рабочих — его ждала сцена. А лучше Жерома наставника не найти.       — Только посмотри, — я оглядела пустой партер и пощекотала Жаннет павлиньим пером. — Рено раскошелился на новые бархатные шторы в ложах.       Жаннет взволнованно кивнула и даже не взглянула наверх. Она не спускала глаз с оркестровой ямы, возле которой мы стояли. Там было пусто. Только Николя, новенький музыкант, сосредоточенно натирал янтарной канифолью смычок, время от времени смахивая с лица выпавшие из шёлка ленты тёмные кудри.       — Ты сегодня рано, Лючина, — заметила Жаннет.       — Обещала показать Лестату, как работать с гримом.       — О, он такой миленький, этот Лестат. Поцелуй его от меня!       Я засмеялась.       — Вот это новости! А я-то думала, твои мысли занимает кое-кто другой.       — Зато Лестат улыбается мне гораздо чаще, чем кое-кто другой, — шепнула она так, чтобы никто, кроме меня, не мог расслышать её слов, и снова тоскливо посмотрела в пустоту оркестра.       — Идём, — я взяла её за руку и повела за собой туда, куда она смотрела. — Всё это легче лёгкого. Иные трудности — это то, что выдумываем мы сами, дорогая. И любовь тоже, между прочим.       Мы спустились в оркестр, и когда Николя удивлённо поднял на нас глаза, я сказала:       — Спрячемся у тебя от гнева Рено, не то он быстро найдёт нам какое-нибудь скучное занятие.       — Милости прошу. От его гнева вы здесь, может быть, и скроетесь, а вот от скуки едва ли, — он подвинулся к краю скамьи и снова уткнулся в свою скрипку.       Жаннет говорила что-то про весну, он время от времени кивал, но с тем же успехом она могла бы рассказывать всё это скамье, на которой сидела. А я наконец поняла, что она в нём нашла: всё же этот новичок был удивительно хорош в своей нынешней задумчивой отрешённости, с непослушными завитками у лба и висков, с гибкими подвижными запястьями, которых нежно касались кружева, подёрнутые дымкой от чада ламп.       — Ты сегодня тоже какая-то молчаливая, Лючина, — поток слов Жаннет иссяк, и теперь она пыталась втянуть меня в затухающий костёр беседы.       — Ах, пустяки. Видела дурной сон.       ― А я люблю дурные сны. Из них хорошо возвращаться в жизнь.       ― Смотря в какую жизнь, ― заметил Николя, не отрываясь от скрипки.       ― А что это был за сон? ― спросила Жаннет и посмотрела на меня, приподняв брови в молчаливой просьбе: я видела, что она выдохлась, придумывая темы для вялотекущего разговора, и предлагала мне продолжить.       Я пожала плечами. Действительно, нужно было что-то говорить, и я сказала:       ― Я видела, будто прихожу в наш театр и не узнаю его. Совсем не узнаю. Знаете, как это бывает во снах? Я вижу те же двери, те же ступени, вижу гримёрные, сцену и оркестр, но всё это тусклое, серое, пыльное и тихое. И вокруг нет ни одного живого человека, словно они разом кончились в целом мире.       Николя поднял голову, и мы встретились взглядами.       ― Что-то в этом есть, ― улыбнулся он. ― Театральный некрополь. Если бы этот театр из твоего сна был моим, я бы ставил там пьесы про воронов и крыс и играл реквием по мечтам.       ― Такое бы не пользовалось успехом, ― засмеялась Жаннет.       Николя возразил:       ― Тогда почему Эсхил, Софокл, Еврипид с их трагедиями до сих пор не канули в лету? Почему школа Расина ничуть не уступает школе комедианта Мольера?       ― Наверное, потому, что там любовь, ― многозначительно сказала Жаннет. Даже в полутьме я заметила, что её щёки слегка заалели.       ― Поэтому тоже, ― согласился Николя. ― Человечество может вечно смотреть на две вещи, и это не огонь и вода. Это чужая любовь и чужие муки. Казни и пытки во все времена были публичными не только для устрашения. А люди во все времена будут оставаться людьми.       В его словах мне почудилась насмешка, острая и горьковатая, как дым от костра.       ― А если бы этот театр был моим, я бы ставила там комедии, ― продолжила Жаннет. ― Ты что, их совсем не любишь?       ― Если только что-нибудь аллегоричное в духе старины Лафонтена. Или… ― что-то вспыхнуло в его глазах, и эта вспышка живо, ярко озарила всё его лицо. ― Однажды бы мы доросли до Данте, и тогда…       Он отложил скрипку со смычком и прочёл:       ― «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины. Каков он был, о, как произнесу, тот дикий лес, дремучий и грозящий, чей давний ужас в памяти несу! Так горек он, что смерть едва ль не слаще»…       Лестат возник будто из ниоткуда, с весёлым грохотом, как свалившийся с небес юный Гелиос; налетел на Николя со спины и со смехом потряс его за плечи.       От неожиданности он содрогнулся и выпустил из рук канифоль: она упала и раскололась на части.       ― Третья за неделю, ― пробормотал Николя и покосился на Лестата.       Тот, ничуть не смутившись, сгрёб обломки в ладонь и высыпал на скамью.       ― Смотри, Ники, я собрал.       ― Это уже ни на что не годится.       ― Что, даже если переплавить?       ― Даже если переплавить.       ― Ну и чёрт с ней, куплю новую, ― Лестат втиснулся между нами, белокурый и сияющий, и поочерёдно вскинул на нас удивительную синеву глаз.       Ему бы точно не пришло на ум ставить пьесы про воронов и крыс.       ― Я слышал, о чём вы тут болтали, ― сообщил он и от души улыбнулся мне, когда я пощекотала пером и его. ― А ты точно уверен, что прочёл отрывок из комедии, Ники? Вот если бы этот театр был моим…       ― А если бы этот театр был моим, ― послышался над нами густой бас Рено, который умел подкрадываться незаметно, несмотря на тучность, ― я бы сказал, что каждый должен заниматься своим делом! Разве ваше место здесь, дамы? А твоё, Лестат? ― он постучал каблуком по паркету, возмущённо звеня пряжками на кожаных туфлях; фальшивые седые букли, свисавшие вдоль его обрюзгшего, но всё ещё приятного лица, которое становилось особенно приятным при беседах с титулованными меценатами, угрожающе покачивались.       Делать было нечего, и спустя пару минут я уже направлялась в комнатушку танцмейстера. У лестницы меня нагнала Жаннет. В её глазах, как в беспокойной глади реки, волновалось и переливалось умоляющее и сконфуженное выражение, пред которым я была совершенно бессильна.       — Ах, Лючина, прошу тебя, моя дорогая, — сказала она. — Ты такая умная, сделай что-нибудь!       Я бы сделала ради неё многое — она это знала — но не могла упустить возможности полюбоваться её трогательным замешательством.       — Да пойди к нему сама! Что он — укусит тебя? Позови его прогуляться после спектакля.       — Это не очень-то прилично, — сказала Жаннет.       Я хотела ответить, что разыгрывать на сцене комедии дель арте в ворохе надушенных воланов и кружев, кокетливо колыхающихся при каждом движении, тоже не очень-то прилично, но вместо этого сжала в ладонях её пальцы.       — Ну хорошо. Я скажу Лестату, что к нашему дому прибилась стая бродячих псов и нам боязно возвращаться одним. А где Лестат — там и Николя.       — О, ты сама доброта! Знаешь, ― она чуть понизила голос, как делала это всегда, когда дело касалось какой-то тайны. ― Я случайно услышала, как он говорил Лестату что-то про своего богатого отца. Да ты и сама видишь, как он одет! Интересно, что между ними случилось? И могут ли они примириться?       ― Плутовка! ― засмеялась я. ― Богатый отец! Я-то почти поверила, что Ники и впрямь тебе нравится.       Жаннет сделалась тихой; она сжала губы и крепко стиснула перила.        ― Нет, он мне нравится, ― ответила она. ― Но мне не нравится голодать. Не нравится считать каждый су и думать, купить в этом месяце угля для обогрева или тёплые ботинки взамен прохудившихся. Это мне совсем, совсем не нравится.       Разумеется, я прекрасно её понимала. Не успела я потерять её из виду, как рядом возник сам Лестат.       — Лючина! Это тебе, вчерашние, ― он вложил мне в ладонь ворох бумажных писем от поклонников, а мне захотелось бросить их на землю.       ― Растопи ими печь, как похолодает.       Каблуки на сапогах Лестата бодро стучали позади.       ― Выбросить их? Ты не прочтёшь? Тебе совсем не интересно? ― засыпал он меня вопросами.       ― Это занятно только поначалу. Но они все, все пишут одно и то же, одно и то же. Такая скука! «О, прекрасная Лючина, за один ваш взгляд…»!       ― А что дальше?       ― О, не сомневаюсь, что ты сам отлично знаешь, что дальше.       Он рассмеялся, не сводя с меня своих ясных шальных глаз.       ― Я думал, что это, должно быть, приятно, когда тебя боготворят.       ― Что ж, может, мне и стоит принять одно из таких предложений. В конце концов, это разумно, выше него всё равно не взлететь. Но, пожалуй, я ещё попляшу под дудку Рено, ― затем я добавила: ― Тебе тоже напишут, и напишут больше моего, вот увидишь.       Он не смог скрыть довольной улыбки, и я улыбнулась в ответ:       ― Оставь письма у меня на столе. И приходи через час-другой, я покажу тебе, что делать с гримом.       Но вскоре мне пришлось самой бежать в гримёрную, потому что капельмейстер велел сменить туфли на более удобные. И только я успела нырнуть за ширму возле старенького шифоньера, где в рядок стояла моя обувь, как дверь с весёлым шумом распахнулась. О, именно с весёлым, я бы не могла назвать это иначе.       ― Входи, ― узнала я голос Лестата. ― Я же говорил, тут никого нет, взгляни сам. Лючина сказала, что будет через час.        У входа слышалась какая-то возня и… звуки беспорядочных поцелуев? Сгорая от любопытства, я посмотрела в просвет меж полотен ширмы и увидела, как Лестат втаскивает в гримёрную Николя. Нет, видимо, поцелуи мне всё-таки померещились. Я хотела ради смеха запустить в них своей маской, но в это время Лестат задорно и решительно скрипнул задвижкой.       ― Ну вот и всё! Я запер дверь.       ― Ты запер дверь в чужой гримёрной, ― ответил Николя, нажимая на два последних слова.       ― И что с того? Я же не навечно её запер, ― фыркнул Лестат, а следом за ним тихо фыркнула я. Ну и нахальство!       Похоже, Ники был со мной согласен, потому что тотчас сказал ― впрочем, не сдержав улыбки, больше похожей на усмешку:       ― Нельзя всё время делать то, что тебе хочется, Лестат.       ― Почему это? ― он оглядел себя в моё зеркало, пригладил растрепавшиеся локоны. ― Я думал, мы за этим сюда и приехали. О, смотри, сколько тут всего… ― заинтересованно обежав взглядом мой столик, Лестат потянулся к раскрытой коробке с гримом. Я прикрыла рот ладонью, чтобы не выдать себя раньше времени. Он вёл себя как ребёнок, тайком прокравшийся в сувенирную лавку. ― Ух, это красная… как же она это делает? Так? ― он окунул палец в баночку ружа и щедро, даже слишком, размазал краску по губам. ― А это, кажется, белила. Чёрт с ним, была не была! Ну как, я очень похож на покойника, Ники?       ― Нет, гораздо больше ты похож на воришку.       ― Да брось, ― рассмеялся Лестат. ― Я беру взаймы. Когда у меня появится собственная гримёрная, отдам Лючине свои краски. К тому же она сама обещала научить меня этому искусству.       ― А ты взамен научишь её искусству выворачивать смыслы наизнанку? ― спросил Николя. Что-то поменялось в его взгляде, который он теперь не сводил с отражения Лестата в зеркале: сквозь вульгарность неумелого грима пробивалась нечто светлое, непорочное, то, что никогда не может быть запятнано, даже будучи вывалянным в грязи и испачканным в крови. И я готова была биться об заклад, что таким взглядом обычно смотрят на объект страсти. ― Настоящий смысл в том, что это не твоё.       Отражение Лестата провело по векам чёрным. И обернулось к Николя, стремительное и забавное в своей изящной неуклюжести ― мой бедный стул полетел на пол.       ― А это моё? ― Лестат прижался к Ники, потянул его к себе, на себя. Жадно провёл ладонями по его лицу, задержался пальцами на улыбающихся губах. ― Или мне тоже придётся тебя украсть?       Я, миг назад полная решимости выскочить из своего укрытия с шутливым кличем, замерла. Что-то происходило здесь, прямо сейчас; что-то, чего я не могла объяснить. Что-то, за чем я наблюдала смущённо, но зачарованно. Грех ли, священнотаинство ли, всё в итоге сводилось к одному: это было тайной, которую я не должна выдать никому, даже Жаннет. И эта тайна заточила меня в собственной гримёрной, не давая возможности ни выйти, ни отвести взгляда.       Ники крепко обнял его в ответ.       ― Мы не воры, ― сказал он, и нежность в его голосе вдруг минорно зазвучала печалью. ― Мы берём взаймы. У дьявола. И расплатимся сполна в день суд…       ― А хоть бы и у него, ― со смехом перебил его Лестат. ― И лично я даже не подумаю с ним расплачиваться, потому что его не существует, а если бы даже он существовал… О-о, Ники, не смотри на меня так! К чёрту дьявола. К чёрту всё, ― он потянулся за поцелуем, но Николя покачал головой, забрав его неумело раскрашенное лицо в ладони.       ― Чёрный, белый, красный, ― пробормотал он, проводя пальцем сверху вниз, от черноты век по белизне щёк до пылающих алым губ. ― Как символично. Алхимическая формула философского камня…       ― Эликсир бессмертия, я что-то об этом слышал, ― отозвался Лестат. ― Но при чём тут краски?       ― Считается, что путь к нему состоит из трёх стадий, трёх рубежей. Первый ― нигредо, чёрный рубеж, который означает погружение во тьму, разложение. Второй ― альбедо, белый рубеж, это ступень возрождения. И третий ― рубедо, красный. Окончательное совершенство.       ― М-м, ну, честно говоря, ты мог бы пропустить ту часть про воришку и сразу сказать, что я совершенство. Мы теряем время попусту.       Но Ники оставался серьёзным.       ― Если бы я проходил этот путь из трёх стадий, я бы застрял на первой. Я уже там, ― проговорил он и на мгновение прижался губами к светлым завиткам у лба Лестата. ― А вот ты бы с лёгкостью перепрыгнул последний рубеж.       ― Красный?       ― Красный.       ― Как вино, ― сказал Лестат.       ― Как кровь, ― ответил Ники.       ― Как рассвет!       ― Как огонь.       ― Как мои губы, ― Лестат крепче прижался к Николя, пытаясь обнять его не только руками, но и ногами. ― И мы перейдём этот рубеж вместе. Уж я-то тебя не отпущу.       Ники горячо, и с тем же отчаянным пылом приник к его губам, и этот поцелуй был простым, очевидным ответом ― «Не отпускай».       Они не отрывались друг от друга до тех пор, пока не начали задыхаться. Я смотрела и смотрела, пригвождённая к полу десятками самых разных эмоций и неуместным любопытством. Как это бывает между двумя мужчинами?       Лестат толкнул Ники к стене, но после недолгой жаркой борьбы тот высвободился и подвёл Лестата к моему столу. Потянулся к шнуровке на его кюлотах и быстро опустился на колени. А потом поднял на Лестата взгляд. Я давно заметила, что у Николя на редкость удивительные глаза; их выражение было живее, ярче и пронзительнее иных реплик наших актёров. Мне вдруг стало неважно, что он станет делать дальше, неважно, как это бывает между двумя мужчинами. Важным оставалось лишь то, что он смотрел на Лестата, как смотрит на пробивающиеся лучи солнца заплутавший в тёмной пещере и потерявший всякую надежду на спасение путник.       Я видела что-то, давно затухшее во мне самой под гнётом нужды и разочарований. Что-то, о чём я девочкой вдохновенно читала у Пьера де Мориво; что чувствовала давным-давно к соседскому мальчишке; что разыгрывала на сцене; то, что с уверенностью считала выдумкой. Но даже если это была выдумка, то они вдохнули в эту выдумку жизнь, самую настоящую, в сокровенной глубине которой нежно, гулко билось сердце. Я видела что-то, за что иные могли отдать жизнь.       И они бы действительно могли отдать свои жизни на Пляс де Грев, если бы об этом стало известно не только им и мне.       Я отвернулась от их тайны. От их таинства.       Ещё несколько дней подряд я вспоминала слова Ники о том, что людям никогда не надоест наблюдать чужую любовь и чужое горе. А несколько месяцев спустя Лестат вдруг перестал появляться в театре, но забыть о себе не давал: посыльные регулярно приносили Рено и всем нам щедрые подарки.       Мы не сомневались, что Лестат нашёл себе выгодную партию, несмотря на то, что Николя рассказывал совершенно невероятные истории о том, что кто-то влез в окно их мансарды на шестом этаже, а после Лестат исчез ― исчез при запертой на засов двери. Когда он говорил мне об этом впервые, он ― молодой мужчина ― смотрел на меня глазами потерянного, обезумевшего от страха ребёнка. Так, что на миг мне сделалось страшно самой.       ― Вы, видно, много пили в тот вечер? ― спросила я, и Ники мрачно отрезал:       ― Не более, чем обычно.       Раньше они пили вместе, а теперь он пил один, жадно и самозабвенно, вылезая на крышу и бродя по самому краю. Мне стало нехорошо, когда я это увидела; а следующим днём Рено позвал нас с Жаннет к себе и сказал:       ― Не нравится мне, как он выглядит. Коли вы дружны, так поприглядывайте за ним. Достаточно того, что я уже потерял ведущего актёра; мне сейчас недосуг искать нового скрипача, который бы сносно играл и немного требовал.       Но я видела, что старик уже не слишком-то и сердится на Лестата, который ушёл от нас, не попрощавшись: театр стал расцветать благодаря его подношениям.       Мы с Жаннет делали то, что попросил Рено ― приглядывали за Ники, захаживали в его новую, подаренную Лестатом роскошную квартиру с видом на набережную, делили с ним ужин и беседы. А в театре мы и так были если не вместе, то на виду друг у друга, и разбегались по гримёрным только в редкие минуты. Однажды мальчишка, прибирающий комнаты и сцену, пожаловался мне, что месье де Ленфен не дал ему вынести из гримёрной давно увядший букет и ворох старых газет. Это было странно. Мы с Жаннет переглянулись, пожали плечами и поспешили разузнать, в чём дело.       Один из актёров, Ксавье, увязался за нами.       Когда мы вошли в гримёрную, я невольно подавила удивлённый вздох. Я заглядывала сюда мельком, не обращая внимания на детали; хотя мой отец не переставал говаривать, что дьявол кроется именно в них.       Только то, что я видела, было вовсе не дьявольское.       Это было святилище.       Прошло уже много месяцев с тех пор, как Лестат покинул театр, но гримёрная выглядела так, будто он только что вышел оттуда ― прямиком на сцену ― чтобы войти обратно через час-другой.       Его старый сюртук, чистый и разглаженный, висел на крючке. На полу нос к носу, каблук к каблуку стояли старые башмаки, парики были ровно натянуты на болванки, а баночки с гримом, которым сам Ники не пользовался, были ровно расставлены на столе. Рядом лежали газеты и какие-то письма. Наполовину початая бутыль с рассохшейся от времени пробкой алела вином в свете свечей. Букет, который Лестату подарили на его последнем представлении ― те самые соломенные стебли с сухими, мёртвыми, поникшими головками былых цветов, невесть зачем отвоёванные у уборщика ― стоял в напольной вазе.       Всё это напомнило мне те случаи, когда люди в своей непроходящей скорби не могли отпустить покойника, а его вещи, лежащие в доме, пусть и были горьким напоминанием о нём, но создавали иллюзию, что он ещё жив, что он вот-вот вернётся.       Увидев нас, Николя отвернулся от окна.       ― Зачем ты отослал мальчишку? ― спросил Ксавье со смехом, желая пошутить над ситуацией, но ни глаза, ни губы Ники не улыбались. ― Ты становишься похож на моего выжившего из ума деда-старьёвщика.       ― Он не должен ничего трогать, вот и всё, ― ответил Николя. ― Я и сам могу здесь убраться.       ― Но у тебя не очень-то получается. Ты и впрямь считаешь, что Лестату в его нынешнем положении действительно всё это понадобится? ― он указал на растрескавшиеся башмаки и на бутыль с вином, покрытую пылью, и потянулся к ней.       ― Убери руки, ― Ники встал у стола, решительно перекрывая Ксавье путь своим телом.       Он вступался за это никому не нужное старьё с таким отчаянным пылом, с каким однажды целовал Лестата, бедного, но близкого. Моё сердце дрогнуло. Я вспомнила его слова о любви и муках. Его любовь я уже видела, теперь видела и муки: всё это соединилось воедино.       То, за что можно отдать жизнь.       Сейчас он действительно выглядел как приговорённый.       ― Но Ксавье прав, ― вмешалась Жаннет. ― Лестат жутко богат, к чему ему эта кучка пепла из прошлого?       ― Кучка пепла из прошлого, вот как, ― Николя усмехнулся и в один миг обратился из её доброго друга в жёсткого оппонента. ― Это его жизнь.       ― Это была его жизнь, ― она пожала плечами. ― Теперь у него другая. Настоящая.       ― А, так это и есть жизнь? Когда у тебя есть расшитая золотом одежда и монеты в карманах, лакеи лебезят перед тобой, и ты забываешь о том, что действительно имеет значение?       ― Для нас это и есть жизнь, ― сказала Жаннет. ― Приличная еда, приличная одежда и монеты.       ― В таком случае мне жаль тебя! ― его тон полыхал горечью. ― Но говорю тебе, Лестат бы не отказался от нас ради всего этого!       ― Конечно, он бы отказался, ― в словах Жаннет притаилась её собственная горечь. ― Говорю тебе, пора оставить Лестата в покое. Ты единственный из нас, кто когда-либо был богат. Ты не понимаешь. У тебя странные представления о жизни, потому что ты ничего не знаешь о нужде. Богатые никогда не знают.       Николя прищурился, но ничего не ответил; безрадостная улыбка тенью легла на его губы.       Кажется, в ту минуту Жаннет передумала заполучить его затем, чтобы выйти за него и за наследство его отца, которое он отвергал всей душой. Во мне тоже что-то менялось, стремительно и неотвратимо, вот только что, что?       Перед тем, как выйти из гримёрной вслед за Ксавье, Жаннет сказала:       ― Глупо считать, что Лестат вернётся.       Николя дёрнулся и замер, будто в него выстрелили, а затем спросил у меня:       ― Ты тоже считаешь, что он не вернётся?       ― Вернётся, ― уверила я его, в глубине души сознавая, что Лестат волен распоряжаться своей красотой и судьбой, как считает нужным. ― Надо быть полным дураком, чтобы не вернуться к этим глазам, этой преданности и этой страстности, которой позавидовали бы все герои Расина.       Я чувствовала себя священником, хранителем тайны, который лгал умирающему о рае.       ― Ах, оставьте его, ― сказал Рено, когда ему доложили об этом. ― Пусть держит там хоть скелет чёрта с рогами. Его любезный друг присылает нам такие щедрые дары, что мы можем позволить себе смириться с его причудами.

***

      По прошествии времени мы все ― кроме Ники ― уехали в Лондон. Бывшая соседка по дому писала мне, что наш старый театр стал похож на покойника; вроде бы всё было то же, что и раньше ― двери, ступени, фасад ― только тусклое, серое, пыльное и тихое. И вокруг ― ни одного живого человека, словно они разом кончились в целом мире.        Я не переставала утверждать, что непременно выйду замуж за первого же английского лорда, который забредёт на одно из наших представлений, но в итоге моим мужем стал аптекарь, держащий скромную лавку на окраине. Я сказала Жаннет, что он должен унаследовать неплохой куш от отца, но это было неправдой. Я вышла замуж совсем по другой причине, которая была и остаётся тайной для тех, кто сделался пеплом моей прошлой жизни.