Клянусь

      «Мой дорогой сын».       Вот и всё. Читать дальше не имело смысла. Мне было достаточно этих строк, чтобы понять, что она уехала. Конечно, она уехала. Как и всегда.       Я вздохнул.       Обычно она обращалась ко мне по имени, за исключением особенных моментов — видимо, этот она посчитала особенным. Либо просто пожелала подсластить очередную пилюлю разлуки, но холодная, скупая ласка первых строк только сильнее пропиталась горечью.       В этом приступе грусти был повинен я сам. Не следовало привыкать к тому, что моя матушка, моя прекрасная Габриэль здесь, со мной, в нашем родовом замке, который она презирала; но она любила меня, как могла, а большего я от неё не ждал. Эта клетка всегда была слишком тесна для неё. И поначалу, и теперь. Особенно теперь, когда она познала всю сладость дикой первозданной воли существа, не созданного для того, чтобы сбиваться в стаи. Разве она могла остаться? Ещё вчера я сжимал в ладони её пальцы, а сейчас — только её послание.       «Мой дорогой сын».       Её почерк остался прежним, таким же быстрым, решительным и изящным. Он не поменялся ни на одну букву с тех давних времён, когда я получал её письма смертным мальчишкой в Париже. Тогда она писала мне дважды в неделю. Я помнил, как вдыхал аромат надушенных листов, как водил пальцем по строкам в тщетной попытке угадать, что таится за этими красивыми знаками. Кое-какие буквы были мне знакомы, но я не мог составить из них слов и сгорал от нетерпения услышать, как они зазвучат голосом юноши, которого я любил. В полузабытом человеческом прошлом я просыпался не от внутреннего чувства, извещающего о наступлении заката, а от живого колокольного звона, стука колёс экипажей, возни кошек и голубей на крыше и грубых соседских перебранок.       Не знаю, что именно разбудило меня в то утро. Август подходил к концу, но он выдался очень тёплым, а в Париже и нашей крошечной мансарде и вовсе было горячо и знойно даже по ночам. Одеяло сбилось в ком у нас в ногах. Я придвинулся к Ники и обнял его одной рукой, скользнул губами по смугловатой шее. Внизу живота приятно заныло и отвердело, как это часто бывает у молодых смертных, когда они просыпаются. Неловко орудуя свободной рукой, я в конце концов справился с завязками своего белья и стянул его. Ники всё ещё спал, прижавшись щекой к подушке и тревожно подрагивая густыми чёрными ресницами. От этого зрелища моё сердце качнулось внутри, забилось сильнее. Я приподнялся, поцеловал его в горячий рот, и он прошептал что-то неразборчивое мягко и сонно.       Я рассмеялся и стал высвобождать его из льняного кокона ночной сорочки. Он покорно поднял руки, помогая мне, и спросил, не открывая глаз:       — Который час, Лестат?       — Ещё рано, — ответил я. Часы были позади, а мне не хотелось оборачиваться. Мне хотелось смотреть на него.       — Воду уже разносили?       — Нет. Даже если нам не принесут, схожу за ней после.       — Тогда я ещё немного… — пробормотал он, потягиваясь в моих руках, и снова уронил голову на подушку.       Он упражнялся в игре на скрипке до последней трети ночи, невзирая на крики и угрозы соседей и, конечно, очень устал. Я, как восторженный слушатель, не тратил ни сил, ни энергии, а потому несколько часов сна быстро вернули мне бодрость. И вожделение, которое не желало отступать. Больше между нашими телами не было преград из одежды, и я с тихим стоном потёрся о его бедро полностью окрепшим естеством. Мои ладони обогнули его выступающие лопатки — нужда и голод немного сказались на нас обоих — спустились к пояснице, стиснули гладкий упругий зад. Ники пошевелился и протяжно выдохнул, разомкнув губы. Я улыбнулся. Осторожно прошёлся пальцами меж его ягодиц и погладил, слегка надавливая. Ники содрогнулся, но не стал противиться, хотя я всем существом ощущал его напряжение и волнение. Мне захотелось успокоить его поцелуем. Я прильнул губами и языком к нежной, тёплой, розовой коже там, где только что касался пальцем.       — Лестат… — сдавленно прошептал Ники.       Я не знал, было это мольбой или протестом. Я знал только одно: мне понравилось то, что я делал. Ники охнул и выгнулся навстречу моему рту, вцепившись в подушку. Когда я просунул под него руку, я ощутил, что его член налит кровью и так же каменно твёрд, как мой. Но когда я облизнул палец и с бережным пылом толкнулся им в жаркую, столь приятную на ощупь глубину, Ники резко отпрянул. Он сел на постели, прерывисто дыша, и поднял на меня огромные тёмные глаза, которые, казалось, стали ещё больше.       — Тебе было больно? — спросил я, полностью обескураженный.       Он покачал головой и обхватил руками свои плечи. Этот непроизвольный жест отчаяния заставил меня встревожиться ещё пуще. Ему было больно, пусть он и отрицал это, и я готов был биться об заклад, что его душа болела сильнее, чем тело. Что я сделал не так? Мы продолжали смотреть друг на друга, пока он не протянул ко мне руки и не проговорил:       — Иди сюда, Лестат.       Я положил голову на его плечо. Ники обнял меня, его дыхание ожгло висок.       — Лестат, я… я просто… не бери в голову, — он поймал пальцами мой подбородок и нашёл губами мои губы.       Это был сладкий поцелуй с терпким привкусом неведомой мне горечи. Его ладонь с нежной силой обхватила меня внизу. Желание вмиг вернулось ко мне и накатывало мощными волнами с каждым новым движением его пальцев. Когда я в последний раз толкнулся в их блаженное тепло и вскрикнул, Николя крепко прижал меня к себе и улыбнулся — его губы тихо шевельнулись у самого моего уха:       — Доброе утро, милорд.       — Доброе утро, Ники.       Я разомкнул объятья, чтобы вернуть ему ласки, но он перехватил мои пальцы:       — Позже, — и потянулся к стулу за своей сорочкой.       Вскоре я совсем забыл об этом маленьком недоразумении, потому что обычная, но такая приятная в Париже будничная суета закружила нас обоих. Мы вместе умылись, весело брызгаясь и чертыхаясь, разделили на двоих остатки скудного ужина, сходили за водой и стали собираться в театр. Пришлось выйти немного раньше, чтобы дойти до почты: подсчитывая дни, я предполагал, что там меня может ждать очередное письмо от матушки. Так оно и вышло.       — Прочтём вечером, когда вернёмся, — сказал я, пряча конверт в карман сюртука; на другой стороне улицы Лючина и Жаннет приветливо улыбались нам.       Однако после того, как опустевший театр погасил огни, мы добрались до дома далеко не сразу. На улицах совсем стемнело, когда компания молодых актёров и актрис щедро делилась с нами прощальными хмельными объятьями на выходе из маленького кафе. Наконец мы с Ники свернули в наш проулок и, обдуваемые лёгким ветром, двинулись к парадным дверям. Душный городской воздух был наполнен множеством запахов; сладкий аромат из пекарни занятно смешивался со зловонием выгребных ям и канав вдоль дорог. При тусклом свете фонаря я увидел, как Ники поморщился.       — Волшебный запах Парижа. Как ты можешь не замечать этого смрада?       Я передёрнул плечами. Но стоило нам шагнуть за порог нашей каморки, как он оказался в моих руках; я прижался губами к его шее и проговорил:       — Всё это не имеет значения. Тем более больше всего мне нравится, как пахнешь ты.       Он тихо рассмеялся.       — «Пусть у цветов, где свил гнездо порок, и стебель, и шипы, и листья те же, и так же пурпур лепестков глубок, и тот же венчик, что у розы свежей, — Ники кратко поцеловал меня в губы и продолжил: — они цветут, не радуя сердец, и вянут, отравляя всем дыханье…» Так чем же я пахну, Лестат?       В те времена я не был так просвещён и поэтичен, как сейчас, и не распознал сонет Шекспира, но охотно ответил:       — Музыкой. Канифолью. И мной.       — Ну, с этим трудно поспорить, — он взялся за полы моего сюртука, и конверт в кармане еле слышно хрустнул под его пальцами. Мы подняли друг на друга глаза.       — Письмо, я забыл про письмо… Прочтём сейчас?       — Идём, — Николя снял камзол, сбросил с ног туфли, уложил футляр со скрипкой на стол и сел на кровать. Я протянул ему развёрнутый желтоватый лист и устроился на единственном стуле напротив.       — «Мой дорогой сын», — строки, написанные рукой матери, оживали в восходящих нотах голоса моего Ники. — «Ты спрашиваешь о моём здоровье; должна сказать, что я чувствую себя немного лучше. Кашель усиливается по ночам, но ничто не мешает мне спать днём и безрассудно жечь свечи в полночь. В конце концов, разве не ночные животные властвуют над миром?»       Ники сделал паузу, и мы оба улыбнулись, будто услышав её грудной смех.       — «Я была счастлива узнать, что ты приступил к репетициям. Могу лишь повторить свои слова, сказанные перед твоим отъездом: делай хорошо любое дело, за которое бы ты ни взялся. Сцена не может быть страшнее того, что тебе пришлось перенести здесь. Как бы мне хотелось взглянуть на тебя в театре, Лестат.       Поблагодари Николя за беспокойство обо мне».       Он прижал руку к груди, кланяясь и в шутку, и всерьёз, и мы засмеялись.       — «Его семья здорова; на прошлой неделе я видела его отца в церкви. Он долго беседовал с твоим братом Огюстеном на крыльце».       На последней фразе тембр его голоса изменился. Яркие мажорные ноты сменились глуховатыми. Я услышал его тихий вздох и увидел, как сомкнулись его губы, как потемнели глаза. Но спустя мгновение он продолжил:       — «Из того, что мне удалось услышать, я сделала вывод, что отец Николя хочет разыскать его. Разумеется, от меня он ничего не узнает».       Ники уронил письмо на колени и так долго смотрел в противоположную стену мимо меня, что мне действительно стало не по себе. Сама новость не была слишком волнующей. Сказать по правде, я не думал, что нас будет так уж легко отыскать в огромном Париже. Но Ники казался таким удручённым. Я взял со стола наполовину полную бутылку вина и протянул ему. Он сделал несколько больших глотков, посмотрел на меня и прошептал с болезненной усмешкой:       — Почему бы ему просто не оставить меня в покое?       Надо сказать, мой отец именно так и поступил. Ему никогда не было до меня дела. Я пересел на кровать, дотянулся до письма, отложил его в сторону, к окну, и прижался плечом к плечу Ники.       — Не думай об этом, — пробормотал я. — Какой-то вздор.       Он искоса взглянул на меня.       — Тогда зачем твоей матушке потребовалось об этом писать?       — Но как он сможет тебя найти? Это совсем не просто.       — Это гораздо проще, чем ты думаешь, — сказал он бесцветно; его красивый голос поблёк и перестал звучать, как глубокая, трепетная музыка, которую он создавал. — Есть множество способов. Канцелярия, агенты, слежка. И, в отличие от тебя, Лестат, я не брал себе нового имени.       Его тревога начинала передаваться и мне и в конце концов вылилась в дикий, непостижимый вопрос:       — Ты бы… уехал с ним?       Ники повернулся ко мне так стремительно, что мы едва не стукнулись лбами.       — Ты с ума сошёл? Разумеется, нет! — воскликнул он. — Дело абсолютно не в этом.       Тёплая волна облегчения прокатилась по моему телу. Этого мне было достаточно, поэтому я не стал допытываться до сердцевины его волнений. Я крепко обнял Ники и улыбнулся. Он уткнулся лбом в моё плечо; я чувствовал его горячее дрожащее дыхание на коже даже сквозь слои одежды.       — Ну, пусть попробует явиться. А я буду держать тебя так сильно, пока не треснут кости.       — Мои? — Ники усмехнулся, осторожно отстраняясь, и поднялся.       Какое-то время он ходил по комнате кругами и пил из горлышка бутылки. Я молча наблюдал за его передвижениями, пытаясь найти подходящие слова, которые, будто назло, никак не шли в голову, но он заговорил первым: так отрешённо, будто обращался не ко мне.       — Интересно, что они хотят тут увидеть, он и его господь? Моё горячее раскаяние? Или моё грандиозное нисхождение в оркестровую яму низкопробного театра на бульваре? Или наши покои, сравнимые с палатами Версаля? — он изобразил пригласительный жест и покачнулся, наступив на одну из пустых бутылок. — Или…       Я вскочил, схватил его за руки и вновь усадил на кровать. Пока он был тут, со мной, можно было не беспокоиться о том, что он во хмелю разобьёт себе голову, наткнувшись ещё на какую-нибудь бывшую драгоценность в нашем собственном Версале.       — Что ж, пусть посмотрит, — Ники снял ленту с растрепавшихся волос и, не сводя с меня лихорадочно горящего взгляда, принялся расстёгивать пуговицы на своём жилете. Вскоре он отбросил его в сторону, как использованную тряпку — превосходный атласный жилет с золотым шитьём, который я даже в руки брал с особым благоговением — и погладил меня по щеке. Его пальцы были горячими и требовательными.       — Иди сюда, Лестат.       Эти слова прозвучали совсем иначе, чем утром. Они были полны страсти, глубокой и решительной, как наступающая волна шторма.       Я придвинулся ближе. Ники обхватил моё лицо ладонями, жарко поцеловал в губы.       — Я тебя люблю, — сказал он. Наши рты вновь влажно соприкоснулись. — Я люблю тебя.       — Я тоже т… — начал я и тотчас остановился, потому что у меня перехватило дыхание. Николя быстро и безжалостно разделался с ворохом кружев у ворота и стянул свою сорочку через голову. Пальцы, мгновение назад ласкавшие мои скулы, метнулись к пуговицам на его кюлотах. И вот теперь он стоял передо мной на коленях на наспех убранной с утра кровати в прекрасном первозданном виде — его кожа в колеблющемся свечном свете отливала бронзой — и простирал ко мне обе руки.       — О, Ники… — я смотрел на него будто зачарованный, а потом привлёк к себе так сильно, как только мог. Он поймал мои ладони и спустил к своим ягодицам. Любовно и остро прикусил кожу на моей шее. Когда он обхватил мои плечи и потянул к себе, откидываясь на подушку, я заметил, как подрагивают его пальцы.       — Ты знаешь, что делать, любовь моя, — сказал он с надломленной нежностью в голосе.       Но на самом деле я не очень-то и знал. До сегодняшней ночи я с удовольствием позволял ему главенствовать над собой, а сам проделывал такое только с девушками, и это было не то. Не потому, что мы с Ники были молодыми мужчинами, а потому, что ни одна из них не смогла так крепко привязать к себе мою душу. Всего меня. Так чутко и яростно воспламенить мою плоть.       Ники смог. Мне стало так хорошо, что я снова засмеялся. Я собирался взять всё, что он отдавал мне, я целовал его лицо, млея от его тепла, запаха и сладкой прерывистости его дыхания. Он раздвинул колени и обнял ими мои бёдра, ещё сильнее прижимая к себе. С долгим вздохом наслаждения я сорвал с себя сорочку, приспустил штаны, потёрся о его живот и замер с неприятной мыслью о том, что у нас закончилось масло. Я вспомнил, как живописно его последние капли блестели на пальцах вчерашним утром. Я был расстроен, как ребёнок, которому не досталось сладостей из кармана благодетеля.       — Вот чёрт!       — Что не так? — спросил Ники, заканчивая фразу долгим поцелуем, который разжёг мою страсть ещё сильнее и раздул мою досаду до немыслимых размеров.       — Масло, — пробормотал я. — Мы забыли купить…       — И это вся беда?       Я почувствовал его улыбку на своих губах, и в тот же миг он выбрался из-под меня, обхватил пальцами мой член у основания, провёл языком снизу доверху. Когда Ники взял его в рот, перед глазами блаженно потемнело. Размеренные мокрые звуки его жадных ласк услаждали слух, и я почти забыл о том, к чему должен был вернуться.       Но Ники не забыл. Он отстранился от меня, едва я поймал его быстрый ритм и стал подыгрывать его сольной партии, и хрипло прошептал:       — Давай же, Лестат…       И прежде я успел хоть что-то сделать, облизнул свои пальцы и вонзил их в себя так глубоко и откровенно, что я задохнулся собственным возгласом, полным изумления и желания. Я совершенно потерял голову.       — Ники…       Словно в тумане, я навалился на него, с бушующей внутри яростной нежностью чувствуя мужскую твёрдость его груди, упругость бёдер. Я долго возился и, должно быть, походил на молодого слона, попавшего в посудную лавку. Это было у меня впервые. Едва я проник в него — это оказалось неописуемо хорошо, тесно и горячо — Ники издал чуть слышный звук и крепко сцепил пальцы на моей шее. Он весь был напряжён и натянут, как струна на его скрипке.       — Да, Лестат, — его дыхание коснулось моего уха, его ободряющие слова были сказаны со столь жёстким азартом, что я в один миг утратил контроль над своей беспредельной страстью к нему.       Я утонул в этой неге, как в бушующей стихии, и её шумом были наши стоны, которые сплетались в одно, как наши тела. И когда она наконец высвободила меня, счастливого и опустошённого, из своих мощных тисков всеблаженства, я поймал долгий блестящий взгляд Ники. Стало стыдно и жутко от того, что я, сам того не желая, мог причинить ему боль.       — Всё в порядке? С тобой всё в порядке?       — Да… — ответил он, задыхаясь, и облизнул губы одновременно ребячески и соблазнительно. — Да.       Он не мог и представить, как хорош был сейчас, разгорячённый, раскрасневшийся. Как красиво и выразительно было его лицо в обрамлении растрепавшихся взмокших кудрей, как трепетны пальцы, сначала погладившие мою щёку, а затем сомкнувшиеся на его налитом кровью члене, всё ещё жаждущем меня.       — Видишь, как мне это нравится? — сказал Ники сквозь смех, страстный и странный, и откинул голову назад, на подушку.       Что-то неправильное было во всём этом, в его взгляде, во всей его позе блаженного мученичества, даже в вольно рассыпавшихся по плечам волосах. Он напоминал мне распятого на кресте. Я потряс головой, отгоняя непрошенную ассоциацию, придвинулся ближе и присоединился к его жаркой игре с самим собой. Рукой, губами, всем своим существом.       Когда музыка нашей любви стихла, а её вкус растаял на моём языке, я улёгся на грудь Ники, попутно заталкивая злосчастное письмо под кровать босыми пальцами ноги. В конце концов, я мог попросить Лючину прочесть его мне завтра в театре.       О, но если бы я мог, матушка! Если бы я только мог с такой же лёгкостью затолкать в укромный уголок спальни все душевные муки, которые периодически возвращались, перекрывая дыхание.       Разве теперь я не знал о том, какая раздирающая душу борьба шла внутри него, что он отдавал мне всего себя из любви и одновременно всё глубже проваливался в пропасть вины перед богом, страшась и желая этого?       Теперь я мог бы развеять все его страхи, теперь, когда во мне самом текла кровь бога. Теперь я мог с уверенностью сказать Ники, что мы не проклятые — мы другие.       Я мог бы, но я ничего не мог, больше ничего.       И я ненавидел чувствовать себя настолько бессильным.       Деликатный стук в дверь вонзился в меня подобно пуле, и я зарычал, как зверь, разгрызающий старую рану.       — Я не вовремя, Лестат?       Он возник на пороге, моя печальная тень. Стройный тёмный силуэт с короткими волнами остриженных чёрных кудрей, подсвеченный нежной зеленью глаз. Столь похожий и столь непохожий на Ники. Мой Луи.       — Возможно, письма — одно из лучших изобретений человечества, — сказал я. — Но если однажды ты решишь сбежать, как она, не пиши мне об этом. Хватит с меня чёртовой жестокости, обёрнутой в бумагу.       — Я могу написать тебе хорошее письмо. Просто так.       Я чувствовал его слабую улыбку, обращённую ко мне. Я вспомнил тревожную записку Роже, которую матушка прятала от меня, и душераздирающее послание Элени, которое получил в Египте вместе со скрипкой Ники.       — Хороших писем не бывает.       — Ты просто забыл, — проговорил Луи. Не знаю, когда он успел приблизиться, но его рука прохладно и твёрдо легла на моё плечо. — Позволишь напомнить?