— Do you love me? — I hope so.

      Перси знает, что бывает драматичным. Не как Лео, но ему нравится выставлять себя на показ, и он в курсе, что все в курсе. Он лишь не может сказать, знает ли кто-то, кроме него (и может быть Аннабет и его мамы), что это — его единственный способ прятаться. Так он избегает чрезмерного внимания — контролируя его объем самостоятельно.       Но сегодня он по-настоящему хочет ныть и разбивать предметы в комнате. У него нет сил, как трудно ему дается не выдрать клок волос, разбив многочасовые усилия Пайпер, уложившей его непослушные кудри.       Сегодня он женится.       Он не может поговорить о том, как сильно нервничает, со своим отцом, — потому что его, разумеется нет, — и не может с Полом, потому что его отчим не совсем понимает судьбу полубогов, и не может поговорить даже с Джейсоном, потому что Джейсон ослеплён первым годом своего собственного брака, и он просто блять мертвецки не объективен. — О, брось! Это просто замечательно — просыпаться вместе каждое утро! — сказал бы Джейсон.       Перси бы зарычал или взвыз от досады, потому что это глупости — он и так просыпается вместе с Аннабет каждое утро. Порознь им не вынести кошмаров. Но просыпаться с ней рядом, будучи женатым на ней — это совсем другое. Он не может объяснить даже себе, почему он так напуган этой переменой.       Единственный человек, который может понять его переживания, и кому он хочет их доверить — это человек, на котором он собирается жениться.       Но это жде просто глупо, нет? Плакаться в жилетку своей невесты о том, как ему страшно на ней жениться. Даже в его голове это звучит как кошмар, и он представляет, какой катастрофой это станет, ворвись он сейчас в комнату, где готовится Аннабет, и начни ныть об этом.       Он думает так, а потом оказывается перед дверью в её комнату.       Если быть точным, это — гостевая комната в их коттедже на побережье Нового Рима, который они арендовали на год и теперь собирались выкупать после того, как решили пожениться.       Ну, вернее, после того, как Перси умолял Аннабет пожениться, уверяя её, что между ними не изменится, и рано или поздно они бы всё равно это сделали, поэтому почему бы им не сделать это рано?       Ему таких усилий стоило убедить ее в том, что её жизнь никак не изменится, и она сможет в той же степени посвящать себя архитектуре и своим странным девчачьим делам типа тренировок со спатой, когда ей это вообще больше не нужно, ведь они давно не имеют с Поисками ничего общего. Теперь в нём нет уверенности признать, что это не изменится. Ему вдруг страшно подумать, как изменится его собственная жизнь.       Он стучит в дверь.       На пороге возникает сияющая Пайпер — иначе не сказать, потому что она... ну, сияет. — Перси! — она широко улыбается. — Дорогой, я знаю, что ты хочешь увидеть это волшебство, но до церемонии вам нельзя видеться. Такая традиция.       Перси почти плачет.       Лицо Пайпер мгновенно меняется, она смотрит на него прямо, будто сканируя насквозь. — Какого чёрта произошло?       Он вздыхает и закидывает голову назад, секунду глядя на потолок. Когда он выпрямляется, его глаза в ответ прожигают Пайпер насквозь. — Мне очень нужно увидеть свою жену.       Пайпер недружелюбно щурится. Вся её ласковость разом испарилась, стоило ему шагнуть на её территорию. Потомки Афродиты. — Она тебе еще не жена, женишок. Полегче на поворотах. Я сказала, что ты увидишь её у алтаря. А теперь будь паинькой и найди Джейсона, если у тебя кризис.       Аннабет окликает Пайпер. — Перси собирается вломиться в комнату, сказал, ему нужно тебя увидеть.       Он не может разобрать, что отвечает Пайпс Энни, но в следующую минуту дочь Афродиты тяжело вздыхает. Её плечи опадают, и она смотрит на него почти брезгливо. Затем она выскальзывает из комнаты, прикрывая дверь, и тычет в него пальцем, задирая голову, чтобы видеть глаза. — Если ты сломаешь её укладку, я протащу тебя лицом по асфальту. — Обещаю беречь укладку как зеницу ока, — отвечает он равнодушно, потому что не может оценить колкости, которыми Пайпер пытается заглушить его беспокойство.       Заметив это, дочь Афродиты сжимает его галстук и поправляет его. — Перси, я серьезно, у вас пара минут, потому что, если твоя мать прознает, что я разрешила вам увидеться до церемонии, нам всем будет туго. Постарайся разобраться со своим кризисом как можно скорее. Всё будет отлично, поверь мне.       Она напоследок прижимает галстук к его груди и шагает вниз по лестнице, напевая странную мелодию.       Он собирается сделать шаг в комнату, когда дверь распахивается, и там появляется Аннабет.       На ней простое атласное платье, посаженное по фигуре, длиной до щиколотки. Рукава-колокольчики обнимают ее торс, и струятся по плечам ворохом тонких складок. Вырез платья в форме буквы V открывает ее красивые ключицы с тонкой-тонкой цепочкой на загорелой шее. В ложбинку между жилами уложен крохотный осколок коралла.       Она широко улыбается, и он не может дышать. — Привет!       Кажется, она очень счастлива, потому что вместо того, чтобы задирать его, она прижимается к нему в крепком объятии. Его руки моментально оплетают вокруг нее, и ее светлые локоны, уложенные в низкий хвост, тычутся ему в нос. Она пахнет не так, как всегда пахнет сама, — Пайпер её знатно надушила, — но под всем этим слоем странных стерильных запахов косметики и парфюма он слышит слабый оттенок лимонов, и его плечи невольно опускаются. — Эй? — Аннабет хмурится, но он не дает ей отстраниться, глубже зарываясь носом в ее плечо. Ее руки мягко скользят по его спине, затянутой в смокинг. — Что случилось?       Вместо ответа он трясется.       Аннабет вынуждает его отстраниться и тянет внутрь комнаты. — Боже, Перси, да ты насмерть перепуган.       Она усаживает его на постель, застеленную лазурным пледом, и садится напротив на невысокий пуфик такого же цвета. Аннабет радуется, что косметику с косметикой они еще не закончили, потому что иначе в том медвежьем объятии, в которое её сгрёб Перси, половина её лица осталась бы на его лацканах. — Перси? Эй? — он пялится на свои сцепленные руки, не решаясь поднять на нее глаза, пока ее мягкие ладони не оплетают его лицо, заставляя смотреть прямо на нее. — Дорогой, если ты не перестанешь прятаться, я не смогу помочь. Давай же, я знаю, что ты не в порядке.       И его прорывает.       Он рассказывает ей о том, как он подумал утром, что теперь всё точно изменится, но у него не было скорого ответа, поэтому его беспокойный мозг запустил цепную реакцию. Из-за этого он вспомнил, как упрашивал ее выйти за него замуж (Аннабет хихикает), когда они только заканчивали колледж в Новом Риме, и были слишком молоды, по ее словам, но это решение бы не изменилось спустя время — по его. Он рассказывает ей о том, как ему пришло в голову, что всё, что он ей обещал — не правда, и их жизнь очень сильно изменится, и что она, вероятно, изменит своё отношение к архитектуре или тренировкам, которые продолжала проводить, и что он не хотел её обманывать, но теперь он не понимает, куда их привёл, и, видит бог, он не хотел этого. Он никогда не хотел, чтобы она снова проживала перемены, которые ей не нравятся, а теперь он её обманул, и сам того не понял. Вот так вот. — И я не знаю, что будет за этой дверью, а ты заслуживаешь знать, — заканчивает он, задыхаясь. Кажется, в течение своей пламенной речи он стащил с себя галстук, который с таким трудом завязал.       Пайпер его убьёт.       Когда он смотрит на Аннабет, она улыбается. В её взгляде нет озорной искорки — только тёплая мерная нежность. Она держит руки сцепленными в замок на коленях, но, когда он смотрит на неё, она бережно сжимает своими пальцами его ладони. — Перси, — говорит она со смешком, — Я знаю, что ты ничего не знаешь.       Его рот открывается. — Если ты думаешь, что я согласилась выйти за тебя замуж только потому что ты дал мне достаточно аргументов, это не так, — её лицо озаряет широкая улыбка, и она тихо хихикает себе под нос. Перси соышит её как сквозь вату.       Он совсем теряется, когда она придвигается к нему вплотную на своем пуфике, и опускает подбородок на их сплетенные пальцы. — Я тоже не знаю, что будет за этой дверью. И я тоже была испугана, когда ты впервые об этом заговорил. И ты прав в том, что наша жизнь сильно изменится, но ты так же прав в том, что ни ты, ни я не знаем, как это произойдет. Мы с тобой шагаем в неизвестность, — она почти невесомо касается губами его пальцев и прижимается к ним щекой. — Я знаю, что ты растерян. Но я здесь, с тобой, и я рада, что ты пришёл ко мне рассказать об этом. Но ты должен понять, что я уже знаю всё это, у меня было время подумать. И мы не торговались, когда решали пожениться. — Значит, ты не разочарована? — выдыхает он с облегчением.       Она громко хохочет и оплетает ладонями ео лицо. — Мы с тобой разберёмся с этим постепенно, как всегда делали год от года.       Она выглядит такой уверенной, что он невольно расслабляется и прижимается лбом к её лбу. — И я точно не собираюсь подавать на развод, когда мы первый раз поссоримся в браке, — хихикает она, рассыпая маленькие поцелуи по его щекам.       Когда она говорит «брак», он чувствует себя спокойным и уверенным, а не испуганным, как было утром. — Спасибо, — говорит Перси, накрывая в ответ ее ладони своими руками. Он может представить себе холод металла на безымянных пальцах, где пока нет ничего. — За то, что выслушала. И за то, что ты мой лучший друг. И за то, что согласилась выйти за меня замуж.       Она щурится. — Я это не для тебя делаю.       Самым странным образом эти слова заполняют зияющие пустóты в его груди. — Ты меня любишь? — спрашивает он, потому что должен спросить. Потому что ему нужен хоть какой-то якорь, если он шагает в эту неизвестность и ведёт её за собой. — Я надеюсь, иначе всё это дорого тебе обойдется, — вот теперь её глаза искрятся озорством, и он чувствует, как его щеки болят от улыбки.       Так что он заправляет длинный локон из её причёски ей за ухо и уверенно прижимается своими губами к её.       По ощущениям это как возвращение домой.