Разочарование для короля

      Ребекка сжимает руки в кулачки до побеления в костяшках. Больно. Чертовски и невыносимо от того, как он глумиться над ней с его чертовой бандой недалеких демонов, которые возомнили о себе не пойми что. Тошно от летней жар, всех собравшихся воедино цветочных ароматов и от его улыбки, которая не хуже лезвия режит её внутри от чего она сжимает кулаки сильнее так, что алая кровь слишком бурными потоками приливает к рукам и к лицу туда, где быть её не должно. — Непризнанная, чего молчишь, язык проглотила? — издевается он вновь, ломает взглядом, неистово смеясь. Снова «слишком», в её простой жизни не чем не примечательной непризнанной через чур много этого гадского слова: слишком много Сатаны, к примеру.       От его смеха тысячи мурашек бегут по коже. Он ей нравится. Она знает и бьёт себя по щеке в очередной раз, когда возвращается к этому монологу сама с собой. Он идиот, тиран. Кричит разум тогда, когда сердце бежит ему навстречу. Нельзя.        Они лежат в одной постели, прижимаясь голыми телами друг к другу. «Она его ненавидит» думает мир. Сейчас она целует его так, что обоим не хватает воздух. Они останавливаются делая по вдоху. Своими острыми, белыми, как скрипучий школьный мел из прошлого школьницы, зубами. Он прикусывает её клюцицу до боли, до того момента, когда разум должен кричать о спасении, но он давно уже не с ней, остался на школьном дворе. Кровь течет по ключице, частично стекая на плечи и ниже, обходя левый сосок полукругом. Он слизывает её своим проклятым, шершавым, как чешуя дракона языком. Она стонет, откидывает голову назад. Больно, нет желания останавливаться — Ребекка в серьёз подумает зачислить себя к мазохисткам но после. — Ненавижу, — нет в этой боли раздражения, лишь желания кидаться в омут с ногами вновь и вновь, пока яд лести и мести не убьёт её, выев внутриности. — Чёрт, — шепчет она на ухо, когда его язык спускается ниже, выводя тысячи узоров на её теле. — Да? — прикусывает он нежную коду груди, облизывая рану, как виновная псина перед хозяином. — А так? — его руки блуждаю по женскому телу, обводя талию, очерчивает грудь кругами, сжимает её и смотрит в эти серые бездонные глаза, которые обязан ненавидеть. Пальцы сами спускаются ниже, сжимают бедра, обрисовывая нижнюю часть. Он смотрит ей в глаза и видет всё, он любит её тело, обажает до беспамятства, как Тузик Бобика. Вновь вдыхает неповторимый аромат лавандовой энергии. Мерзось. Не любит фиолетовые цветы с детства: выглядят, как гемотомы, после побоев отца, но в неё он окунается с головой, беспамятно забывая обо всём.       Она бестыже расматривает его тело, на котором красуется пара десятков татуировок, возможно их больше, чем у его сына, но набиты они не на «публичных» местах. По её лицу можно догадаться, что данное шоу она видит не впервые и даже не в десятый раз. Их пламенные игры начались в школе и закончаться где-нибудь в гробу у зоны «Небытие». Мужчина продолжает её игру, смотри нагло, шлишком открыто — они разные: на её теле всего одна татуировка на ягодице, не крашеные волосы, а глаза как небо в худший осенний день, как камни в глубоких пещерах.       Презерватив скользит по вставшему члену короля ада. Руки сжимают женскую ягодицу на которой красуется тату «Манжоми». Стоны разносятся по лондонской квартире. Дождь за окном ударяеться об стекла. Осень. Ребекка ненавидит осень и обожает одновременно настолько, что готова без просветно гулять под дождями английской столицы, промочив до ниточки ноги. Сейчас холодно, даже в квартирах, но жар двух обнаженных тел согревает друг друга. Жар проникает в фибры души, задворки сознания, появляется в тех местах, где холод и одиночество выстроили холодную стену.       Он отвечает ей таким же бестыжим взглядом: оба знают друг друга давно, никто не решится сдать другого, иначе паутина правды утащит в инной мир и его. — Не хорошо, Ребекка Уокер, серафимы так себя не ведут, — шепчет он на ухо, прикусывает мочьку. Простыни горят от жара тел. Её имя терпким вкусом растилается на язке. Он входит в неё медленно, растягивая такое призрачное удовольствие. — Сатана, — слетает с её уст, когда он медленно ускоряется. И он не знает, назвала ли она его имя или насмехнулась ещё раз. Ненавидит со школы. Мальнькая непризнанная достигшая высот, которая уничтожила всех, кто знал цену её власти. Гора нецензурной брани срывается с уст. Разум сорвал голос, кричя «Остановись!» «Не сегодня» хочется ответить ей, но не до этого. Чертов омус страсти поглощает её с головой, не зря говорят, что в тихом омуте черти водятся. Только её жизнь наполнена чертом, который сжигает её внутри.       Голые тела отбивают такт, как ритм музыки, где-нибудь в провинциально-грязном бордели с яркими неоновыми вывесками в ввиде бокалов со штамповаными оливками и накаченым , большегрудыми девицами, что так бестрастно крутятся на шестах. — Не останавливайся, — хрипит мелозвучный женский голос, который утопает в требованиях. — Скажи мне, — оба хрипят, он замедляет ритм, лишь, чтобы жёстче продолжить. В комнате стает заметно жарче, вскоре оба кончают. Сатана оставляет женщину ненадолго, но вскоре возвращается с глифтом и парой бокалов в руке. — Угощайся. — Я не пью, — приторно-ложно отвечает она. — Эту хрень можешь оставить своим дружкам ангелам, а я знаю то, как ты не пьёшь. В Нью-Йорке ты так не думала или может мне подсунули подмену и сейчас со мной не Ребекка, а очередная подмана ради компромата, — в ответ на это женщина морщиться, кидая очередной недовольный, наверное десятый, взгляд за день. Встает с кровати доставая веревку и связывая его руки, тем самым привязывая его к кровати. — Аривидерчи, недоверчивый, — говорит серафим, уходя на кухню за более приятным напитком — чаем, когда из спальни слыщны сначала угрозы, а после просьбы развязать с подробным инструктажем того, что будет «если».       Запах мятного чая будоражит сознание, когда мужская рука накрывает талию, а он вдыхает её запах. — Ненавижу лаванду, но ты же не думала так просто от меня избавиться? — Если бы думала, то это было бы что-то интереснее банального связывания, а с лавандой это уже твои пробле.. — она не успевает договорить, когда его руки сжимаются кольцом на её талии, глаза танцуют ламбаду, а губы — вальс. — Мои проблемы, да? — шёпот будоражит сознание, мурашки табуном бегут по коже. Король осыпает поцелуями всё тело серафима. Мерзкий звонок телефона раздается на всё комнату, серафим тянется ответить. — Стой, зачем они нам? — спрашивает он, продолжая осыпать её поцелуями. — Только мы. — Прости, но, — она запинается, смотри на екран, — Эрагон не потерпит того, что ему прийдется ждать. Понимаешь, — шепчет она ему, утопая в его объятиях, ей будет плохо, как всегда, когда они оказываются порознь и не важно, что завтра она вновь утонет в вихре его рубиновых глаз.       Ей плохо. Он знает, видит по ней, понимает, но не может ничего сделать. Любит так, как любят лебеди. Моногам — можно утверждать глядя на него сейчас. Сатана никогда не признается, что любит Ребекку Уокер, даже себе, нет, особенно себе. Ненавидел её каждой клеточкой своего тела, тогда как сейчас тонет в её глазах, зная все их оттенки, да и Лилит он не любил, может признать, что в постели она была хороша, смотрелись прекрасно, но он никогда ничего не чувствовал до серафима, которая как маленькая заусеница застряла у него в заднице.       Ей плохо. Он увидел и понял. Нет больше желания расцеловать её всю, только обнять и прижать к ней всем телом как маленький ребенок, который прячется за юбкой матери от очередных побоев отца. Только сейчас ему не странно: он — та самая мать, которая сейчас нужна женщине в его лице. На удивление она не пытается отстраниться, сильне прижимается к нему и рыдает на взрыд как маленький ребенок, которому отказали в покупки очередной игрушки или сладости. Ему не противны её слёзы и сопли, он сильне укутывает её в своих объятиях, когда за окном гремит осенний ливень. Эта мелодия отпечаталась на век в их головах. — Серафим Ребекка, признаетесь ли вы в нарушение закона о неприкосновении? — Да, — на выдохе слетает с её уст, нет страха или жалости к себе: Сатана мертв, а её жизнь утратила краски, утопая в них.        Меч заносится над её головой и она слетает с плеч. Тысячи ликующих усмешек и радостных взглядов при этом событии. И только один демон стоял в толпе сожалеет о случившемся.