Inferior

Черные фары у соседних ворот, Лютики, наручники, порванный рот. Сколько раз, покатившись, моя голова С переполненной плахи летела сюда, где

В комнате темно. Темно всю жизнь. Весь день. Аня не знает, сколько прошло времени, поэтому каждый раз выдумывает для себя по-новому. Оно то тянется бесконечно, точно с ложки спускается паутинная ниточка густого мёда; то коротко и бойко капает о кафельные плиты. Кафельные? Аня не уверена, больше ни в чём не уверена. К тому же, с чего бы тут быть плитке? Наверное, это спальня, по крайней мере, здесь есть кровать. Аня лежит на кровати. Лежит на кровати, как больная. Она никогда не касается ногами пола, а может, вообще никогда не касалась ногами пола, а может, она вообще себе всё это выдумала (пол, и кровать, и стены, и контуры собственного лица под пальцами, границы на карте, всё), кроме него. Когда приходит он, время перестаёт сочиться вообще. У Ани немеет вся история, осознание будущего и прошлого. Простыни мокнут от пота, липнут к ногам и телу — скоро уже пролежни от этого бесконечного не-вставания, а она всё лежит и слушает. Он говорит с ней как с маленькой девочкой — сложно отрицать, что ей это нравится. Садится на край кровати и заботливо приглаживает одеяло поверх коленей, уверяет спокойно и не частит. Он ведёт себя так, чтобы она ненароком не испугалась, но ясно даёт ей понять, что она в опасности и кругом враги. Не говорит вслух, однако отчётливо намекает, что она больна, что она сейчас не совсем в своём уме и не способна отчётливо понимать, что для неё лучше. Она может ненароком предать саму себя. Хуже всего то, что Ане очень хочется ему верить. Это — просто. Закрыть глаза, чтобы было видно ещё меньше, чем даже в этой кромешной тьме, и сдаться на милость истерии. Она ни в чём не виновата, она здесь жертва, всем срочно нужно понять, простить и тоже, тоже закрыть глаза на всё, что она делала, делает, может сделать с этими ядерными побрякушками, которые вертит в пальцах... Это — не первый сильный мужчина в её жизни и не первый даже с подобным посылом. Конечно, ей нравится, когда её жалеют, но червь беспокойства всё же гложет: Сталин-то хотя бы делал это после того, как в жизнь воплотился кошмар, когда от неё и скелета не осталось толком — лишь тень и пепел сожжённых заживо, синие губы замёрзших насмерть, туго запелёнутые в бумажную кожу кости заморенных голодом. И одна сплошная кровоточащая рана внизу, между ног. Сталину она верила, хоть и ненавидела порой не менее сильно. Но то, что сейчас... От таких мыслей и правда впору тревожно, лихорадочно заметаться по постели, умоляя о глотке воды. Из его рук она принимает всё, что бы он не лил ей в глотку и в уши, как из целительного источника. В конце концов, что ей ещё остаётся? В комнате темно, ей не найти выход... У неё не всё сейчас в порядке со здравым смыслом и чувством равновесия, ей нельзя предпринимать резких движений, принимать решений, могущих повлечь за собой, да, могущих... И даже странно чувствовать себя настолько полной сил. Настолько здоровой. Как будто ей всё по плечу, но это неправда, теперь-то точно любому заметно. Впрочем, ей не рассказывают, а сама Аня ни за что не задаст вопрос. Она и вправду не хочет знать. Хочет, чтобы обо всём позаботились те, другие, а она останется здесь и сохранит себя для... для... Но не слышать и не видеть — не такая простая работа, когда глаз и ушей у тебя миллионы.  Аня пытается говорить себе, что она в спальне, однако пол-то плиточный. На окнах — решётки. На рёбрах — побои, которые в отделении не снимают, а накладывают. В руке — квитанция на оплату штрафа в размере тысяч. В глазах — слёзы (болит по-старчески согнутая спина, а в дрогнувших пальцах мнётся похоронка на сына; склеры затягивает дымом пожарищ, а в кулаке зажат коробок со спичками). И, что хуже всего, она умирает. Не так, как обычно, не хриплым вздохом умиротворения во сне, в глубокой старости, не от рака в больнице и даже не в пьяной поножовщине или от передоза. Она умирает здоровой и молодой. Полной сил. Юной, молоко на губах не обсохло, вопит от страха, разрывается сердце зайчонка с с винтовкой в руках; в бою, но ведь ей обещали, да что там в бою, на войн... Аня кричит, заталкивает пальцы в уши, расковыривая барабанные перепонки, кусает подушку и собственные губы, до боли жмурится. Ей нельзя даже думать это слово, его просто не существует, это не те буквы, которые должны отпечатываться на ней сейчас, есть и другие — получше. Она просыпается и краешком ногтя ощупывает, обводит V и Z на предплечьях, бёдрах, сосках, висках, на затылке, где-то под волосами... Это её успокаивает, но, когда она отнимает руку, в ней остаются безжизненными лозами пряди. И её прекрасные локоны сменяются солдатской выбритостью. Аня кидает их на пол, точно мотки змей, и забивается глубже под простыни. Она всё равно любит трогать себя, пока он говорит; проверяет, всё ли на месте, ощупывает каждый сантиметр тела — где что горит, а где земля дрожит от взрывов, а где под туго натянутой кожей бугрятся, отрастая, новые, уродливые конечности, или ноют в лихорадочной надежде оторваться наспех пришитые куски ещё тлеющей плоти, наотрез отказывающиеся стать её частью, лучше уж умереть.  Всё нормально, не смотрите, карту скоро перерисуют. Аня будет как новенькая. Один раз уже получилось, ну или... Есть один гноящийся, вечно ноющий клок кожи и мяса, которого она старается не касаться, при мысли о котором её начинает тошнить, но это совсем другая история, да и не отколупать уже — долго строили мост, вживляли имплант, слишком дорого, слишком поздно. Может, ещё обойдётся и зараза не распространится дальше. Может, ей в кои-то веки повезёт —  на что-то большее Аня давно не надеется. Так давно, что не успела заметить, когда перестала, но есть вероятность, что она в жизни не верила пустым обещаниям и всегда с подозрением относилась к клятвенным заверениям своих царей и всех прочих великих вождей.  Есть вероятность, однако быть её не должно, и Аня в отчаянии бьётся затылком об изголовье кровати, стучится в себя, чтобы запретить, отменить, руки за спиной скрутить.... Немногим лучше, чем борьба красных и белых, ну или немногим хуже, ведь нарыв ещё не вскрылся, инфекция пока лишь тайно крадётся по венам, сумеет ли организм задушить её, должна ли она хотеть этого? От сидения в темноте в Ане совсем не осталось красного — ушёл румянец с щёк, запеклись засохшим коричневым губы, а полость рта, должно быть, приобрела синюшный оттенок, но Аня не просится выйти. Она ещё ждёт чего-то. И в какой-то момент просит у них воды. Не напиться — отмыть руки. Всё это время она оставалась здесь, точно в бомбоубежище от новостей, которым теперь век суждено быть дурными, но всё равно почему-то помнит, как вцеплялась дрожащими, холодными от малокровия пальцами Оле в плечо и выкручивала, тянула... Ей говорили, что от Оли уже и так мало что осталось, что она разваливается и гниёт изнутри, но плоть под пальцами была свежая, сильная, всё никак не поддавалась, а в голубых, как небо, глазах, скопилось (и кислотою плеснуло в лицо) столько ненависти, столько... А что же семьдесят лет под одной крышей? Аня отшатнулась, испугавшись, что это её кости треснут, как сахарные, а из-под сморщившейся, как у старухи, кожи, вылезут наружу источившие тело ходами черви; потом кто-то услужливо протянул топор, и дело пошло проще. Аня всегда хорошо рубила с плеча, рубила головы с плеч. И лишь на этот раз... Когда она говорит обо всём об этом взахлёб, в ответ она слышит смех. Никто не помогает вычистить кровь из-под ногтей и умыться от брызг, намертво присохших к щекам. Ей удивляются: где это ты такого наслушалась, ведь страдают только недостойные жизни звери, злодейские твари, задумавшие дурное враги Родины, тебе только кажется, что ты слышишь горестный плач оставшихся сиротами, умирающих под завалами детей и отчаянные, уже почти не человеческие крики насилуемых женщин, девушек, девоч... Ей обещают: это всего лишь приправа, подливка, попробуй-ка, облизни. И в такие моменты Ане хочется верить, что она знает лучше и может больше, чем просто сидеть здесь и слушать заведомую ложь, которой никто не верит и никто даже не пытается сделать так, чтобы верили. Она уговаривает себя сопротивляться, уже поднося ладони ко рту. И лакает, как котёночек, цедит по глоточку, как маленькая наивная девочка. Конечно, её тошнит. Она же больна. А когда она остаётся одна в темноте, когда затихают шаги и закрывается где-то там, далеко, дверь, из угла подаёт голос Ната. Она не так благонадёжна, не настолько заслуживает доверия, не до такой степени доверчива, поэтому её привязали к стулу, но не очень-то это всё серьёзно — даже не отобрали любимый нож. Однако, как бы то ни было, смотанные верёвкой запястья и лодыжки дают ей право насмехаться, и она говорит, облизывая пересохшие губы, она говорит, не в силах, что бы ни делала, не метать смертоносные взгляды не в ту сторону: — Ты же знаешь, что дверь открыта? И Аня плачет. Она предпочла бы не знать. Каждый миг раздумья стоит человеческой жизни, но она всё ещё не готова сделать выбор, и ненавидит себя за это, и задыхается от чувства вины, и мрак становится только гуще; однако, сама того пока ещё не зная, даже попросту сев на кровати и поджав под себя колени, ощупав свои обнажившиеся рёбра в кои-то веки не в поисках букв, а в поисках лишнего грамма жира, каждый раз, каждый вздох, каждый крик, каждый камень и каждый брошенный в грязь плакат с мольбою о мире — она делает шаг к двери, ведь другого выхода у неё нет.