Мередит Джобс

      Когда все американцы — от горожанина до фермера, от белого до негра, — отужинав, отправлялись спать, а на небе уже начинали поблескивать звезды, незаметно заполоняя чернеющий небосклон, из-за каньона появился путник. Одной рукой он держал фонарь, а второй — узду коня, красивого, мускулистого, с расчесанной длинной гривой и гладкой черно-пегой шерстью, с дорогим, обитым кожей седлом. В седельную кобуру было вставлено ружье.       На голове у всадника была кожаная фетровая шляпа с пряжкой, на ногах — сапоги со шпорами, казалось, позолоченными. Черные штаны на подтяжках без единого пятнышка, только чуть запыленные. Белая рубашка с подвернутыми рукавами, открывающими загорелые волосатые руки.       Глаза едва можно было различить под кустистыми бровями. С трудом можно было разглядеть толстые губы, спрятанные под пышной, но нечесаной бородой.       Он не выглядел богато или щегольски, однако на безрыбье и рак — рыба. Так думал Карозерс Джобс, глядя в бинокль из куста. Рядом с ним, за деревом, одном-единственном на всей долине, прикорнул Чик Джобс, его младший брат, хотя по виду едва ли кто-либо назвал его младшим. В отличие от всегда гладко выбритого и опрятного — в меру — старшего брата, Чик выглядел и пах так, будто бы с самых пеленок жил в навозе и друзьями у него был один скот, а соседом — вшивая свинья. Лицо и шею его покрывали красные пятна, за нестриженными ногтями скапливалась грязь, которую он время от времени выковыривал зубами, а сальные русые волосы выбивались из-под шляпы с обвислыми полями.       Чик молча сидел за деревом, накренив шляпу на лоб и выпятив верхнюю губы, жуя табак. Из крупных грубых рук он не выпускал двустволку. Карозерс мельком глянул на брата и, пожелав, чтоб тот не открывал рта, продолжил наблюдать за всадником.       Ближе к дороге, ничем не скрываемая, лежала Мередит Джобс, внимательно следившая за приближающимся желтым пятном и обхватившая руками коленку, приняв жалобный, вымученный вид. Шляпа ее лежала рядом, пыльная и старательно помятая, но даже так выглядевшая аккуратней шляпы Чика, а рубашка, заправленная в потертые джинсы, была испачкана. Мередит не издавала ни звука, сидела почти недвижимо, не спуская глаз со всадника на черно-пегом коне.       И только когда со стороны кустов раздался шепот брата: «Давай», Мередит прикусила губу и завыла, покачиваясь взад-вперед и посильнее прижав к себе коленку. Затем привстала и тут же рухнула на дорогу, однако через миг все же поднялась и, потащив за собой ногу, шаркающим шагом поплелась вдоль дороги в сторону всадника, который, если не был лишен зрения, без сомнения ее заметил.       Взмахом головы откинув со лба распущенные русые волосы, она подняла руку и окликнула всадника.       — Мистер, мистер! — кричала она слабым, утомленным голосом, отрывисто дыша.       Всадник остановился, прицепил фонарь к седлу и свободной рукой поправил шляпу.       — Мисс, — пророкотал он.       — Я… Мой конь сбросил меня, когда я ехала… — сбивчиво говорила Мередит и как бы в доказательство своим словам кивком указала куда-то вдаль, где вправду стояла лошадь, мирно пощипывающая редкую траву.       Всадник помалкивал. Он прищурился и нахмурился, и его глаза совсем перестало быть видно. Взглядом он скользил и по измятой шляпе, и складкам грязной рубашки, и усталому и тревожному личику с правильными, тонкими чертами.       — Не могли бы вы подвести меня до дома? Он недалеко, в полумиле отсюда… Или коня вернуть… — продолжала Мередит, шатаясь и переминаясь.       Карозерс Джобс жестом приказал Чику обойти всадника, и тот незамедлительно послушался. Он, пригнувшись, обходил дерево и заросли кустарника, когда всадник отозвался:       — Скажите, как вас зовут, мисс?       — Мередит Джобс, — сказала Мередит, и Карозерс стиснул челюсти, но сразу успокоился.       Он в любом случае ничего не расскажет. Мертвые не болтают.       — Мередит Джобс? — басом повторил всадник и приподнял голову.       Понять, куда он смотрит, было невозможно.       — Ну так что, поможете? — Мередит начинала злиться, но голос ее по-прежнему звучал жалобно. — Или оставите меня здесь одну?       — Конечно, полезайте, — кивнул всадник.       Двустволка Чика Джобса почти было показалась над кустом, как пуля, задев ветки, размозжила ему мозги, и он без чувств грохнулся на спину. Карозерс вмиг выпрямился и вскинул руку с револьвером, и в голове у него судорожно пульсировала одна только мысль, одно только чувство — стыд. За то, что не заметил, как рука путника, до того державшая фонарь, а после лежавшая на бедре, медленно, плавно, неспешно, дюйм за дюймом переползла к поясу, на который была нацеплена кобура с пистолетом, который Карозерс, безусловно должен был заметить, но не заметил и за то себя корил, и все его тело пробила дрожь, и он с трудом не сводил взгляда со всадника, желая покоситься на кусты, где лежало тело брата, и с трудом Карозерс разлепил губы, чтобы прокричать:       — Не двигаться!       Крик его эхом пронесся по долине, и затем все стихло. Даже конь путника не ржал и не топал копытом. Даже не было слышно, как дышит Мередит, изумленно смотрящая то на Карозерса, то на пистолет всадника, то в кусты, где покоился Чик. Конечно, его видно не было, но воздух будто бы в ту же секунду пропитался его запахом. Запахом пота, навоза и жевательного табака.       Взгляд Карозерса не сходил с лица всадника, неподатливого, каменного, застывшего. Лишь ветер трепал его бороду и гриву черно-пегого коня. Ночное небо было безоблачно и до такой степени заполнено звездами, что те, казалось, могли ослепить даже того, чьи глаза скрывали очки, которые явно никогда бы не потребовались всаднику.       Позолоченные шпоры врезались в бока черно-пегого коня, и тишину прорезало ржание, и рука Карозерса дрогнула. Совсем на миг, на малую долю секунды, достаточную, чтобы палец всадника спустил курок, и руку Карозерса обожгла резкая боль. Он ухватился за кисть, из которой с дребезгом выбило его револьвер, упавший в заросли кустарника.       Еще доля секунды — и две пули вошли в грудь Карозерса, и тот, шатаясь, упал спиной в кусты.       Всадник повернул голову к безоружной Мередит, и она впервые ощутила на себе его взгляд. Более того, он увидела его глаза. Путник будто бы нарочно вскинул брови, чтобы Мередит почувствовала это злорадство, хладнокровность, жесткое удовлетворение, сквозившие в черноте его зрачков.       И Мередит рванула с места, уже не шатаясь и не хромая, а очень даже шустро, и могла бы успеть юркнуть за кусты и увидеть тело брата, но замерла и отшатнулась, когда глинистую землю перед ней взрыла пуля.       Всадник спрыгнул с седла и без церемоний врезал Мередит рукоятью пистолета о затылок.

***

      — Вам что-нибудь говорит имя Мередит Джобс? — эхом отдались в ушах девушки слова, когда она только-только начала приходить в сознание.       Голова раскалывалась, все тело болело нещадно. Она попробовала пошевелить ногами и руками, но безуспешно. А открыв глаза, Мередит увидела дощатый пол и позолоченные шпоры и снова обмякла. Тупая боль в животе мешала ей разогнуться. Дышать она едва могла. Мышцы, словно налитые свинцом, тянули ее вниз, вдавливая в плечо незнакомца.       Изо рта Мередит вырвался сдавленный кашель, и голос — тот же или другой, она различить не могла — произнес:       — Живучая тварь. Посадите-ка на стул. А хотя…       Миг тишины, и затылок Мередит со стуком ударился о пол, но недостаточно сильно, чтобы она потеряла сознание. Раздался стон.       — И так сойдет. На ноги ее поставь.       Открыть глаза Мередит не могла, сколько бы ни пыталась — веки как будто отяжелели. Но зажмуриться от боли она могла, как и услышать, как лезвие ножа разрезало веревку, стягивающую ее щиколотки.       Голова стала кружиться чаще, а это означало, что приказ привели в действие. Чьи-то руки взяли ее за подмышки и держали на весу, пока ноги бесцельно болтались по полу. Грубым движением кто-то поднял ее за подбородок, до того прижатый к груди, вздымавшейся от участившегося дыхания. Первый настоящий глоток воздуха пьянил.       — А ну смотри на меня! — раздался перед ее лицом яростный крик, и щеку обожгло, и будь у Мередит силы и не будь она связана, она бы прижала к ней ладонь или закрыла рот, но вместо этого лишь застонала и дернулась вбок, за что заслужила вторую пощечину.       Набрав побольше воздуха в легкие, она раскрыла глаза и увидела перед собой мужчину, старого и усатого. На груди у него блестела шерифская бляха.       — Смотри на меня, — прошипел шериф и обратился к человеку за спиной Мередит: — Теперь посади.       Мередит моргнула — и уже очутилась на стуле, откинувшись на спинку и запрокинув голову. Шериф — она поняла, чей был тот голос — повторил:       — Вам что-нибудь говорит имя Мередит Джобс?       — Нет, сэр, — пробасил незнакомец.       — Ее семейка промышляет грабежом здесь уже года три. Конкретно она — два года. И причастна к по меньшей мере… Пяти убийствам. Неизвестно, кто именно убивал, но нам и неважно. Досье общее завели. так… Вы, стал быть, прикончили… Вы успели осмотреть тела?       — Да, сэр. От одного жутко гнало.       — Не продолжайте, спасибо. Значит, Чик и Карозерс Джобс. За это вам причитается, мистер Фолкнер.       — Вот сука… — Сказала Мередит одними губами. Точнее, думала, что сказала, ведь в то же мгновение кулак шерифа вдарил ей по лицу, а сам он навис над Мередит, будто бы норовя заглянуть в самую душу.       Из глаз брызнули слезы. Мередит скорчилась.       — Тварь. Таким, мистер Фолкнер, место на виселице, — голос у шерифа был довольный, почти ласковый, заискивающий. — Вы нездешний, значит?       — Да. Сам из Атланты, по службе назначен в форт Мэллисон… Он у мексиканской границы, — пояснил Фолкнер. — Ехал сюда, в Рио-Грего, чтоб переночевать. Потом — знаете.       — Что ж, мистер Фолкнер, огромное вам спасибо от лица всей Америки и от меня лично.       Мередит приподняла веки точь-в-точь в тот момент, когда шериф жал Фолкнеру руку, а когда Фолкнер удалился, прикрыв за собой дверь, лицо шерифа моментально переменилось. Доброжелательное выражение исчезло, и рот его скривился в свирепом оскале, будто бы Мередит собственноручно прикончила тех пятерых и его мать впридачу.       Шериф схватил Мередит за челюсть, подождал недолго, смотря ей прямо в глаза, которые она, будь у нее сила, держала б открытыми, и убрал руку. Но Мередит даже вдохнуть не успела — стул, на котором она сидела, опрокинулся, руку — а затем и все тело — окатила волна жара, а затем сапог шерифа пришелся ей в самый живот. Слезы потекли из глаз, кровь — из носа, и ее тонкие губы скривились от острой боли, не отпускающей ее всю, от кончиков пальцев ног до затылка, все еще ноющего после удара Фолкнера.       Еще один удар сапога — и Мередит согнулась, не сдержав крика, не вырвавшегося за пределы кабинета шерифа. Она дрожала, лихорадочный озноб пробил ее кожу, а слезы текли не переставая.       Она ждала нового удара, зажмурившись. Но его не случилось. Вместо этого шериф за веревки у рук поднял Мередит и затолкал к камере, а когда бросил у койки на дощатый пол и запер на замок, произнес:       — Чувствуешь справедливость?