Одержимый

Эрик — Куда вы меня везете? Эрик осматривает незнакомую местность через тонированное стекло авто. Эти улицы больше похожи на трущобы. Он сглатывает, повторяя водителю и телохранителю на передних сидениях вопрос. В ответ — молчание. Он раздраженно косится на телефон, набирая номер мужа, но вызов не идет, нет сети. Эрик подозревает неладное, хоть и казалось: что может произойти? Доминик пригласил их с сынишкой в развлекательный центр, погулять всей семьей. И поскольку муж в последнее время редко уделял им внимание, Эрик обрадовался. Но теперь… — Отвечайте немедленно, — более недовольным тоном продолжает он. Старается сдержать негатив при сынишке, который играется мишкой рядом и ни о чем не подозревает. — Мне не знакома эта дорога. Мы едем больше часа — до Центра сорок минут езды. Мне не нравятся такие шутки! Но нанятые люди Доминика молчат, а картины за стеклом нагнетают и заставляют чувствовать подступающую панику. От непонимания, где он, что происходит, становится не по себе. По большей части потому, что рядом сын, а за трехлетнего Майка Эрик всегда переживает больше, чем за себя самого. По предположениям полуразрушенные улицы похожи на старую часть города, где процветает преступность и нищета — неблагоприятное место. Вскоре многоэтажки с выбитыми стеклами и частично обрушенными стенами, обгоревшими и заросшими зеленью, сменяются более целыми на вид. Водитель заезжает на территорию большого дома, похожего на особняк из прошлых столетий, только отреставрированный и подлатанный. Вокруг парк. У Эрика начинают появляться мысли, что это просто своеобразный сюрприз от мужа, и он успокаивается. Успокаивается до тех пор, пока телохранитель не вытаскивает из багажника его сумку с вещами. Эрик недоумевает. Его и сына ведут в здание. Холл обставлен богато, вопиющая безвкусная роскошь наталкивает на мысль, что это бордель. Такой, какие он видел разве что на видео… Но этого ведь не может быть? Их встречают какие-то люди. Майк жмется к его ноге, Эрик косится вниз на его макушку. После на незнакомцев. — Кто-нибудь мне объяснит, что происходит? — ему очень хочется ругаться. — Я объясню, — внезапно звучит громкий голос за спиной. Голос Доминика. — Ник, ты… — Эрик запинается, разворачиваясь на месте. Взгляд у мужа отстраненный. Рядом с ним стоит красивый блондинистый омега. Улыбается. Кладет руку на округленный живот — беременный. — Ты мне надоел, — заявляет муж. — Твои вечные скандалы, ревность, предъявы. Твоя упертость и своенравность. Я тебя предупреждал, но ты не услышал меня, и теперь я обмениваю тебя на более послушного омегу. Тем более, он наконец даст мне то, что ты не смог мне дать за все годы нашего брака. Сына-альфу, наследника, — Доминик поворачивает голову в сторону омеги рядом с собой и приобнимает его. Горд собой. — Ты спятил?.. — не верит Эрик. Он замирает на месте, словно врастая в пол и каменея, и больше не может ничего произнести. До него не может дойти осознание, что это действительность. — Я по закону имею право от тебя отказаться, так как ты в течение пяти лет не родил мне наследника. Радуйся, что я обмениваю тебя, а не выбрасываю на улицу. Будешь работать тут. Шлюхой, — последнее слово звучит в ушах выстрелом. Точно так же оно и действует. У Эрика подкашиваются ноги, словно он раненный. Он сжимает кофту в области сердца, в шоке обводя взглядом присутствующих. Нет. Не может быть. Дыхание спирает. Тело леденеет изнутри от осознания того, что его так подло предал человек, которого он любит. Это же Доминик! Его любимый муж, отец его сына-омежки, не может же он… — Стой, ты мне лжешь, — противится Эрик, его сердце стучит болезненно быстро. Майк у его ноги начинает хныкать, просясь на ручки. — Ты же… ты оставишь меня тут? Нет, ты заберешь у меня Майки?! — Оставляю его тебе, мне некогда с ним возиться. Зачем мне неудачный ребенок? Он омега. Если тут сгинет, мне не будет жаль, — добивает Доминик стальным тоном. — Наш развод уже оформлен. Документы на тебя я передал хозяину борделя, теперь он твой распорядитель. Может, хоть тут тебя научат покорности и припекут твой колкий язы… — Ублюдок! — Эрик вмиг подбегает и дает ему пощечину со всей силы, так, что чуть не ломает о него руку. Замахивается еще раз, но Доминик уворачивается. Это злит альфу. Эрика хватают двое больших альф. Удерживают на месте, когда как он отчаянно рвется вперед, чтобы ударить не только по лицу, но и по самому больному — нет, не гордости, — яйцам. — Не смей! — кричит он, вне себя от эмоций. — Не смей оставлять меня в грязном притоне! — Тут тебе и место, — рычит зло Доминик. — Я обошелся с тобой по доброму, нашел тебе кров над головой и работу, с которой ты точно справишься, а ты еще и смеешь возмущаться?! Неблагодарный! Я жалею, что тогда выбрал тебя себе в супруги! Кроме красивого лица в тебе больше нет ничего хорошего, — унижает его при всех теперь бывший муж. — С уделом раздвигать ноги ты справишься на отлично, — добивает. — Это единственное, что ты умеешь делать! — Ты… — Эрик задыхается от возмущения. Если бы его не держали, он бы выдрал ублюдку и глаза, и волосы, и отдавил бы ему все, что находится между ног. — Да ты… Доминик уходит. Просто разворачивается и идет под руку с новоиспеченным супругом, беременным его долгожданным сыном-альфой. Эрик остается, снова замерев. Разбитый и преданный, он не может даже заплакать. Все тело дрожит. Он еще раз внимательно смотрит в лица окружающих его людей и не находит в них ни сочувствия, ни жалости. Он один. Нет же, не один. Его сын… — Майки, — зовет он осипшим от крика голосом. Ребенок подбегает к нему, врезаясь в его ноги. Начинает плакать. Эрик высвобождается из хватки, берет сына на руки и успокаивает его. Свои эмоции он вынужден держать в себе. Как минимум, при нем. Его уводят в какую-то комнатку. Благо, не разлучают с ребенком. Майк наконец успокаивается и засыпает на кровати, пока Эрик пассивно оседает на пол. Смотрит перед собой на дверь, ослабевшие мышцы ломит, внутри паническая дрожь. Что делать? Как вырваться? Он не хочет работать в борделе и ублажать чужих ему мужчин. Это все кажется кошмаром. Эрик понимает, что если все происходящее правда — он попал в западню. И в пропасть его скинул собственный горячо любимый муж. Хочется спросить: за что? Обида душит, разочарование, злость, ненависть — тысячи оттенков и чувств — но он не дает им волю. Воет молча. Мысленно. Сын спит. Эрик не знал своих родителей. Он воспитывался в детском доме, и поскольку рос очень красивым омежкой с редкой и яркой внешностью, его забрали в пансионат благородных омег. Там его научили манерам, танцам, музыке, обучили всему, что должен уметь и знать омега из высшего сословия. Эрик был прилежным учеником, он старался быть лучше других. Знал себе цену. Видел, что в отражении зеркал и глаз окружающих его людей он красив. И красота помогла ему пробиться дальше. На выпускном из пансионата, куда были приглашены холостые альфы из богатых семей, Эрик повстречал скучающего тогда Доминика. Молодой альфа сразу же в него влюбился — не мог отвести глаз. Признал его самым прекрасным созданием, которое ему приходилось видеть. Эрик радовался, что его выбрал не какой-нибудь старый извращенец, а симпатичный статный альфа, сын владельца известной сети банков. Вскоре — без конфетно-букетных периодов — Эрик стал его супругом. Вначале он притирался к Доминику. Был ему благодарен за подаренный шанс на жизнь в достатке. Муж сдувал с него пылинки, он же и стал его первым альфой, первым во всем. У Эрика попросту не было шанса не влюбиться. Первый год их совместной жизни был похож на сказку. Позже розовая пелена подтаяла. Доминик начал возмущаться, что его супруг до сих пор не смог забеременеть. Муж очень хотел сына-наследника — чтобы продолжить линию рода, ведь он сам — единственный ребенок своих родителей, и кроме него это сделать некому. Но забеременеть не получалось. Это стало причиной первых ссор. Доминик пропадал, иногда и ночами. Эрик безумно ревновал. Представлял его в объятьях других омег и буквально сходил с ума, изводил себя, а наутро изводил и мужа. Не мог молчать — такой у него характер — язык за зубами не держался. Но с радостной новостью о беременности супруга Доминик вернулся, перестал гулять. И Эрик простил ему все, даже измены, о которых не знал, но догадывался. Он по прежнему любил своего мужа, и все девять месяцев беременности прошли счастливо. Но родился омежка, и Доминик снова стал недоволен. Скандалы продолжились, как и гулянки. Но раз родился здоровый омежка, родится и альфочка — думалось Эрику. Только зря он надеялся, что появление сына спасет их брак. Наивность. Он честно пытался удержать мужа, красиво выглядел для него, ублажал в постели, сдерживал нездоровую ревность, чтобы не портить ему настроение. Но Доминик продолжал пропадать. И, как выяснилось, посещал он как раз это место. Влюбился в проститута, оплодотворил его, а теперь обменял на ставшего ненужным Эрика. Вот так красивая сказка обратилась кошмаром. Эрик понимает, что местами сам виноват, но он не мог вести себя по другому, даже ради шанса жить хорошо у него не получалось предать себя и прогнуться под Доминика — стать послушным и тихим, безликим омежкой-украшением, которым можно похвастаться перед знакомыми и партнерами по бизнесу. Даже внешность его не спасла. Точнее, она же его и погубила: не будь он привлекательным, его бы не взяли сюда. Эрик сжимает челюсти, запрещая себе сдаться. У него есть Майк, и как минимум ради него он должен оставаться сильным. Как-нибудь выпутается, выберется отсюда. Это не похоже на обнищалый злачный бордель. Больше походит на элитный, где собраны самые очаровательные представители «профессии». Законы страны позволяют процветать проституции. Эрик всегда знал, что выжить в столь жестоком мире сложно. Ему было жаль бедных омег, которым приходилось торговать телом. Но он понятия не имел, что сам может опуститься на такое же дно… — Хватит, — решает, поднимаясь. После сильного всплеска эмоций его захватывает апатия. — Я что-нибудь придумаю, сбегу… Хотя, куда? На улицах без защиты и денег сложнее выжить, с ребенком-то на руках, — рассуждает вслух. Начинает жутко болеть голова. Он дергает за ручку двери, но она не поддается. Эрик несколько раз стучит, негромко, чтобы не разбудить Майка. В коридоре слышатся шаги. Вскоре двери приоткрывается и сюда заглядывает омега лет сорока, строго посмотревший на него оценивающим взглядом. — Успокоился? — звучит хрипловатый голос, словно прокуренный. Незнакомец говорит это с усмешкой. Смешно ему?! — Обычно попавшие сюда с Центра плачут. Ты, я вижу, обладаешь более боевым духом. Но, поверь, его хватит ненадолго. Это место и не таких ставило на колени. — Я не собираюсь подчиняться, — говорит он уверенно, но тихо. Косит взглядом на сына. — Тебя не спрашивали, — осаждает омега. — Ты тут не имеешь никаких прав. Ты никто. Эрик качает головой, от чего она начинает невыносимо сильно болеть. — Я никогда не стану заниматься настолько мерзкими вещами, я выше всего этого… — Гордости тебе не занимать, — издевательски смеется старший омега кряхтящим звуком. — Повторюсь, тебя не спрашивали. Что скажут, то и будешь делать. Ты не в таком положении, чтобы строить из себя правильного. Угомонись и спускайся в холл, покажу дом. — Не пойду, — упирается Эрик и закрывает дверь. Смотрит на Майка. Если бы его тут не было, было бы проще. Но так — страшно за сына. Эрик не собирается становиться шлюхой. Он не может себе представить, каково это, спать с незнакомым альфой или бетой за деньги — причем, не всегда эти люди имеют приятную наружность и характер. От одной мысли, что его могут насильно принудить к сексу вызывает рвотные позывы. Нет. Эрик не сможет. Лучше сбежать отсюда или заставить их выставить себя прочь, но никак не прогнуться под обстоятельства. Его положение незавидное, но сдаваться он не намерен. …Эрик таки выходит, собравшись с мыслями. По ощущениям могло пройти несколько часов — за окном стремительно темнеет. Он блуждает коридорами, ходит, пока не видит уже знакомого ранее омегу — того самого, который к нему приходил. — Эй, — зовет он. — Можно вас? Омега поворачивается и неспешно подходит. Слегка пухлый, с округлыми бедрами, на голове цветастая повязка, из-под которой торчат темные завитки волос. Лоб исполосован морщинами, под глазами и в уголках губ тоже засело несколько едва заметных вблизи черточек. Мочки ушей оттягивают вниз массивные серьги. Колоритный… — У меня к вам разговор, — продолжает Эрик, ощущая лишь апатичность. Сейчас его рассудок холоден и пуст, и лишь боль время от времени колет в сердце: Доминик предал. — И? — омега выжидающе на него смотрит, упирая руки в бока. Важный на вид, будто он тут главный. Видать, и правда какой-нибудь управляющий — ему слишком много лет для того, чтобы быть одним из здешних «работников». — Я не хочу тут находиться. Законом запрещено насильно склонять омег к проституции, это должно быть добровольным решением. А я желаю уйти с моим сыном, немедленно, — говорит он. — Хозяин считает, что ты принесешь нам много прибыли. Такие красочные птички редко сюда попадают, и тебя уж точно никто не отпустит, — разводит руками омега, абсолютно безразличный к его несчастному виду. — Смирись. Права на тебя переданы хозяину. — Тогда отведите меня к хозяину, — устало выдыхает Эрик. — Он не любит, когда его попусту тревожат. Иди за мной, Эрик, покажу местность. Запоминай. Это крыло — жилое, тут обитают работники борделя. Правое крыло особняка — рабочее, туда ходят клиенты с выбранной птичкой. В холле дома каждый вечер с девяти вечера до шести утра развлекаются посетители. Играют в настольные игры, пьют, общаются с омегами. Если кто-то понравится, платят за ночь с ним и уводят в гостевую комнатку. Свод правил изучишь позже, — разглагольствует омега, неспешно направляясь вперед. Зазывает за собой, поманив рукой. — Идем. Зови меня Жульен. — Я не буду тут работать, — повторяет он в который раз. Все же идет за ним, нехотя переставляя ноги. — Добровольно уж точно. — О, ты плохо знаешь хозяина и его прихвостней. Заставят, еще как, — усмехается Жульен. — И не таких укрощали. Сам согласишься тут находиться. Эрик уперто качает головой. Бредет следом за омегой, смотря ему в спину. Тот продолжает посвящать его в местные правила. Эрик не слушает — все его мысли заняты планированием того, как можно отсюда уйти. По пути он замечает, что тут довольно много охранников, больших альф, выше и шире него самого в раза два. По периметру мелькают камеры видеонаблюдения под потолком. А ведь не сбежишь… Вскоре слышится музыка, смех и громкие разговоры. Жульен выводит его в холл, где начинают собираться гости заведения: вокруг них ходят, виляя бедрами, кокетливые омежки. Подливают вина, садятся на коленки, флиртуют. Эрик устало прикрывает глаза. — Вот тут ты будешь проводить ночи. — Лучше на улице с бомжами, — негромко произносит он, не открывая глаз. — Боюсь, у тебя отсюда может быть только два выхода. Или в брак с выкупившим тебя клиентом, или в крематорий. Теперь стало яснее? Эрик кивает. Жульен уводит его обратно, всю дорогу они молчат. Эрик думает о сыне, о том, что ребенку нельзя находится в таком месте: кем он вырастет, если увидит то, что видеть не должен? Хочется поскорее обнять его, прижать к груди и отгородить собой от всех бед. Но… в комнате Майка нет. — Где мой сын? — Эрик столбенеет. Подходит и шарпает одеяло, заглядывает под кровать, за шторы, в шкаф. — Где мой сын?! — повторяет громче. — Детям нельзя жить с работниками борделя, они у нас находятся в отдельной части здания. Наши птички пьют противозачаточные, но иногда и у них бывают «сюрпризы». Если рождается альфа или бета, его отдают в приют. Если омега, оставляют, взращивают из него будущую птичку. Взрастить такую легче, чем перевоспитать, — Жульен спокойно прохаживается по комнатке. Эрик же свирепеет от его слов: его сына собрались вырастить шлюхой?.. — Ладно, меня… но его? Не позволю! — он готов кинуться на кого угодно. Перегрызть глотку любому, кто хоть пальцем тронет его дитя. — Таковы правила. Успокой истерику, ты не вправе что-либо менять, — омега смеряет его взглядом свысока. Направляется к двери. — Поспи, завтра начнется твое обуче… — Верните мне сына, — шипит Эрик. Он тяжело дышит, надвигаясь на Жульена и сжимая руки в кулаки. — Это не просьба! — Значит, так, — осаждает его рвение омега, жестким и не терпящим споров тоном. — Если ты продолжишь вести себя неадекватно, выйдешь отсюда способом номер два. Никто не будет с тобой играться… Так. Молчать. Еще одно слово — и сына ты не увидишь, — медленно цедит Жульен. — Никогда. Звучит хлопок двери, заглушая последнее слово. Он остается один.