Благословленный одиночеством

Осень в Москве в этом году выдалась на редкость неприятная: холодная, дождливая и ветреная. Не было никакой этой «золотой поры», когда «очей очарование» и все такое. Нет, было слякотно и серо, начиная почти с самого сентября, и настроение это никому, разумеется, не повышало. Люди радовали себя чем могли: кто-то покупал любимый кофе, пока бежал по переходам и тротуарам, кто-то надевал яркую шапку или брал цветастый зонтик, чтобы было немного веселей. А некоторые развлекали себя чуть более продуманно и культурно. Посещали выставки и театры, ходили в музеи и на экскурсии – развивались, одним словом, совмещая приятное с полезным. Макс совершенно неожиданно оказался в тот день в последней категории. Он пришел в театр, да еще и на классику: сегодня ставили «Бесприданницу». Для него это, мягко говоря, не было обычным времяпровождением, но, как уже было сказано – осень, тоска, безнадежность. И вот он сидел сегодня в зрительном зале, не отрываясь глядя на сцену полными восторга глазами. Он не мог даже припомнить, когда последний раз был в театре, это точно было много лет назад. И он уже забыл – а может никогда и не знал – насколько выступление актеров может быть завораживающим, насколько проникновенным. Как хорошо чувства героев могут быть переданы игрой… Настолько, что ты буквально забываешь, что происходящее перед тобой – выдумка. Актеры были прекрасны. Юная девушка, исполняющая роль Ларисы, была хороша собой и грациозно порхала по сцене, словно бабочка, заставляя зрителей наблюдать за ней, не отрываясь. А Паратов… Паратов был попросту бесподобен. Своей харизмой, красотой и выразительной мимикой он, кажется, влюбил в себя весь зал без исключения. Когда представление закончилось, актеры сорвали бурные аплодисменты и вынуждены были выйти на поклон несколько раз. Макс, как и все, встал и громко хлопал, до боли ударяя ладонью об ладонь, не имея другой возможности показать свои эмоции и неподдельное восхищение. Он смотрел, как переливается перламутром свет софитов на платиновых кудрях Паратова и просто не мог поверить, что все это взаправду. Выйдя на улицу под мелко моросящий дождь и отойдя немного подальше от театра, он закурил. Эта дурная привычка появилась у него совсем недавно, меньше года назад, но он все никак не мог от нее избавиться. На работе приходилось бегать в подсобку, шарахаясь ото всех и боясь каждую секунду быть застуканным – курение для сотрудников, хоть и негласно, было запрещено. Народ шумной толпой валил из главных дверей театра, а Макс стоял в тени деревьев, сквозь пожелтевшую листву наблюдая через прищур, как все весело переговариваются, смеются и отправляются по домам, прикрываясь зонтиками и куртками. Кажется, их на время покинула эта всепоглощающая осенняя тоска. И все же интересно: в их душе постановка оставила отпечаток, хотя бы отдаленно подобный тому, что она оставила в душе Макса? Докурив сигарету и немного успокоившись, он вновь шагнул по направлению к театру, заприметив небольшую кучку переговаривающихся между собой людей. Они двинулись в противоположном всем остальным зрителям направлении, и Макс неторопливо зашагал следом за ними. Впрочем, держался он на почтительном расстоянии, так, словно бы и не пытался их преследовать. Компания весельчаков обогнула здание театра и остановилась возле крохотной неприметной двери на заднем дворе: это явно был черный ход. Они стояли там, все еще бурно переговариваясь, но не выказывая никакого нетерпения: они явно настроились на то, чтобы ждать. Макса же ожидание немного выводило из себя: он нетерпеливо притопывал ногой, его руки никак не могли найти себе подходящего места, а взгляд то и дело цеплялся за закрытую наглухо темную дверь. Впрочем, спустя какое-то время – Максу оно показалось бесконечностью – дверь осторожно открылась, и небольшая группа людей, находившихся в ожидании, радостно всполошилась и даже захлопала. На улицу вышли несколько артистов, исполнявших главные роли: без костюмов и париков они смотрелись, конечно, совершенно иначе, но все же узнавались мгновенно. «Можно с вами сфотографироваться?! Пожалуйста! Селфи!» – зазвучало со всех сторон, и актеры, несмотря на очевидную усталость, добродушно закивали и ответили на объятия и просьбы поклонников. Макс к ним, разумеется, не пошел. Он стоял в стороне, выглядя, наверное, очень подозрительно, так как не проявлял ни малейшего желания заговорить со звездами. Только смотрел внимательно, как смеется «Лариса», обнимая одной рукой девушку-поклонницу, а другой – своего коллегу, «Паратова». Тот светло улыбался в камеру телефона, но стоило ей опуститься, как лицо его мгновенно помрачнело и посерьезнело. Он оглянулся по сторонам, кажется, зацепился взглядом за стоящего в стороне Макса, но не стал фокусироваться на нем – может, не рассмотрел в темноте человеческую фигуру, а может просто не придал значения. Получив желаемое, поклонники медленно побрели по своим делам, а артисты же, пожав на прощание руки и помахав друг другу, направились к своим машинам, припаркованным тут же, на внутренней стоянке. Светловолосый «Паратов» шагал очень быстро, так, что Максу пришлось даже припустить бегом, чтобы успеть догнать его. Он смог это сделать буквально у самой машины, когда актер уже пиликнул сигналкой и схватился за ручку двери. Не зная, как лучше окликнуть его и привлечь к себе внимание, не зная, как обратиться, Макс в отчаянии подбежал к нему как мог близко и полузадушенным голосом, который непросто было разобрать из-за завывания ветра, позвал: – Саша… Тот вздернул голову и уставился на Макса холодным, совершенно нечитаемым взглядом. Кажется, что удивления он не испытывал ни на грамм. Взгляд его буквально пригвоздил Макса к месту, так, что было не сдвинуться и не шелохнуться. Саша стоял, широко расправив плечи, несмотря на моросящий дождь и пронизывающий ветер, и, кажется, подбирал слова. А затем сказал резко, словно саданул топором по дереву: – Ты проклятье моей жизни, Макс.