Искажение

      Дождь продолжился и на следующий день. Постоянный стук капель давил на нервы, усугублял и без того вязкую, тяжелую тревогу. В холле царил странный холод, и Элизабет не была до конца уверена, что причина в погоде — скорее, в тех мыслях и чувствах, что витали в воздухе.       — Я присмотрю за Стеллой, — сказала Мария. Потом добавила что-то еще, но это уже Элизабет понять не смогла.       Обернувшись к стоявшему рядом Леонарду, Колвин вопросительно посмотрела на него, и тот, сообразив, что от него хотят, быстро перевел.       — Она дала ей немного опиумной настойки, и Стелла сейчас спит.       — Да, так, наверное, правильно, — сказала Колвин и нервно одернула рубашку. — Иначе она бы волновалась. — И добавила. — Grazie, Мария.       Та, хмурая и необычайно серьезная, кивнула, развернулась и ушла на кухню. Видимо, долгие прощания тоже не были в ее характере, да и что она могла сказать?       Девушка с грустью посмотрела ей вслед, размышляя, что думала обо всем этом старая итальянка. Скольких таких, как Элизабет, она помнила? Или Колвин была особенной, и Мария до сих пор удивляется, за что та удостоилась чести некоторое время жить рядом с семьей босса?       Колвин тряхнула головой, прогоняя эти мысли. Мария умела хранить тайны, может, даже лучше чем Нино, и понять ее дано, наверно, только Господу Богу. Да и зачем, это все равно не поможет делу.       Девушка поправила перчатки, в последний раз оглядела такую знакомую гостиную и взяла со стола свою сумочку. Внутри решимость довести все до конца боролась со страхом.       — Я нормально оделась? Похожа на деревенщину? — спросила она, прекрасно зная, что это так, но желая просто что-то сказать.       — Все в порядке, — сказал Леонард. — Настоящая деревенская красавица.       Он выглядел бодрым и почти веселым, словно сейчас ничего не происходило особенного. А, может, для него действительно не происходило? Девушка постаралась улыбнуться, но вышло криво. Она поспешно прижала к себе сумочку, в которой лежал ее репортерский блокнот, словно это был щит, способный защитить от всего плохого.       — Тогда пойдем. Не будем мешкать.       Они вышли на улицу, спустились к машине. Под ногами зашуршал гравий, и Элизабет постаралась сосредоточиться на этом звуке, абстрагироваться, уговорить себя, что ей все равно, она не испытывает никаких чувств ни к этому дому, ни к живущим в нем людям, ведь их жизненные пути в любом случае разойдутся, и скучать она не будет. Они не те, к кому стоит привязываться, и о ком можно жалеть.       Леонард открыл перед ней дверцу.       — Прошу, мисс.       Все-таки Элизабет обернулась. Не хотела, но что-то внутри заставило, словно этот прощальный взгляд мог дать ей сил, которых так катастрофически не хватало. Ведь эти недели были едва ли не самыми спокойными за все время ее жизни в Нью-Йорке.       Действительно, тихая гавань, где можно выдохнуть.       Только рано или поздно нужно выходить в открытое море.       Вернусь ли я когда-нибудь сюда?       Элизабет села в машину. Леонард закрыл за ней дверь, и тихий хлопок показался ей упавшей крышкой гроба.       Доехали на удивление быстро. Дождь почти прекратился, но солнце не спешило появляться из-за туч, и Нью-Йорк казался серым и неприветливым. Элизабет отвернулась, чтобы не смотреть на мелькающие за окном улицы, и полностью сосредоточилась на разговоре с Леонардом. Им многое нужно было обсудить.       «Воробьиная комната» располагалась в стороне от главной улицы в трехэтажном, ничем не примечательном здании. Вывески не было, окна закрыты плотными темными занавесками, но в целом ничего особенного или страшного в этом доме не было. Тем не менее, Элизабет почувствовала, как холодеют пальцы, и сглотнула ставшую вдруг вязкой слюну.       — Это здесь?       — Да.       Леонард припарковался, заглушил мотор и повернулся к ней.       — Действуем, как договорились. Я буду груб, так что прости заранее.       — Ничего.       — Скажешь, когда будешь готова.       На его лице отразилось неподдельное волнение, сделавшее его еще симпатичней. Неудивительно, что парень заслужил славу сердцееда.       Элизабет встрепенулась и приняла решительный вид.       Я не готова, но когда меня это останавливало?       — Начинаем, Леонард.       Это работа, которую просто надо сделать.       Мужчина вышел из машины, рывком открыл дверцу со стороны Элизабет, на миг завис над ней и подмигнул, давая сигнал к началу. Она едва заметно кивнула. В следующий момент руку девушки грубо схватили, и Леонард выволок Колвин на улицу.       — Отпусти! Отпусти, придурок! — закричала она, и крик получился очень правдоподобным. — Куда ты меня привез? Я не пойду с тобой туда!       Она действительно очень боялась, и решила обернуть этот страх себе на пользу.       — Заткнись, стерва, иначе я сам тебя заткну, — прорычал Леонард и дернул к себе так, что девушка чуть не упала.       Колвин захныкала, начала отбрыкиваться, пытаться вырваться, но ее, как слабого котенка, затащили внутрь дома. Они оказались в коротком, закрытом с двух сторон тяжелыми занавесками коридоре, и после дневного света царящая там темнота на миг ослепила. Девушка притихла.       Мужчина протащил ее дальше, почти вышвырнул в следующую комнату, и Элизабет бросилась в сторону, прижалась к стене и огляделась.       Это был большой зал, заполненный круглыми столами с лежавшими на них перевернутыми стульями. В дальнем конце возвышалась сцена с небольшим подиумом, украшенная фонарями и тканью, с потолка свисали многочисленные люстры, большая часть которых сейчас была выключена. Полумрак и медленно выветривающийся после ночи табачный смог казались чем-то таким естественным, что Элизабет просто не могла представить этот зал залитым солнечным светом.       — Жди здесь. Пикнешь — убью, ты меня знаешь, — рявкнул на нее Леонард, а потом пошел к середине зала. — Молли! Мисс Молли!       Девушка закашлялась от нервов.       Все идет хорошо, ты молодец. Выглядит крайне натурально.       Теперь она заметила, что в зале были люди. Двое мальчишек лет одиннадцати-двенадцати со швабрами в руках с любопытством глазели на Элизабет и о чем-то тихо переговаривались, хихикая. Рядом со сценой появились несколько девушек, красивых и ярких, как экзотические птички, а из двери откуда-то сбоку вышла высокая элегантная дама в роскошном пурпурном платье. Ее почти белые волосы были уложены в пышную прическу, а еще по-девичьи высокая и крепкая грудь соблазнительно выглядывала из глубокого декольте.       — Чего разорался? Я прекрасно тебя слышу, — раздраженно сказала женщина, взмахнув мундштуком с тлеющей в нем сигаретой.       Мисс Молли оказалась классической красавицей, уже, увы, стареющей, из-за чего некогда четкие и резкие черты лица начали медленно оплывать. Тонкие брови-ниточки придавали ей угрожающий и высокомерный вид, а миндалевидные зеленые глаза горели опасным огнем. Она просто источала ауру власти и величия, и даже если бы Элизабет и не предупреждали, она дважды бы подумала, прежде чем связываться с этой женщиной.       — Ты опять кого-то притащил? — спросила Молли, бросив равнодушный взгляд на девушку. — Может, уже ради разнообразия хоть раз принесешь мне обычные деньги?       — Мисс Молли, деньги нынче, в отличие от милашек, продукт дефицитный, — сострил Леонард и подошел к даме. — Можно занять пару минут вашего времени?       — Ну, попробуй.       Женщина взяла в зубы мундштук и некоторое время слушала, что шептал ей Леонард. Элизабет стояла, прижавшись к стене, и старалась сильно по сторонам не смотреть. В конце концов, в ее положении обычная девушка не будет проявлять особого любопытства.       По мере того, как Леонард говорил, лицо Молли прояснялось все больше и больше. Наконец она повернулась к Колвин и осмотрела ее с неподдельным интересом.       — Дочь танцовщицы, говоришь? Выглядит хорошо.       — Лиза, иди сюда! — крикнул мужчина, и Элизабет медленно к ним подошла, сжавшись и кусая губы.       — Лео, милый, прости, я была не права. Я больше не буду капризничать… — захныкала она, копируя тех девчонок, что когда-то в университете бегали за богатыми сынками. Вот уж кто виртуозно умел унижаться.       — Заткнись, — оборвал ее Леонард, и продолжил уже более мягким тоном. — Ты говорила, что я не выполняю своих обещаний. Что ж, помнишь, я обещал тебе работу? Так вот, с этого момента ты работаешь здесь.       — Но… ты же говорил, что устроишь меня на фабрику…       — И ты мне поверила?       Может, дело было во фразе, может, в тоне, презрительно-насмешливом, но эти слова ударили словно обухом по голове. Элизабет вдруг бросило в пот, а в голове замелькали воспоминания.       Меня знобило. Сжавшись, я сидела на постели, завернувшись в простынь.       — Теперь нам нужно пожениться.       Эта мысль вызвала отторжение, тошноту — но это был единственный выход для меня, чтобы сохранить честь и достоинство.       Стефан Роджерс стоял у окна и курил. Он был обнажен, и даже не думал хоть немного прикрыться, и я старалась смотреть только на его лицо. Красивое, холодное, противно-довольное лицо. Услышав мои слова, Стефан повернулся.       — Какие глупости. С чего это вдруг?       В груди заболело так, что даже пожирающий низ живота огонь немного притих.       — Ты говорил, что любишь меня. Что женишься на мне.       Он резко повернулся, во взгляде вспыхнуло презрительное удивление.       — И ты мне поверила?       — Поверила, — эхом откликнулась Элизабет Роджерсу из прошлого, но получилось — Леонарду в настоящем.       — Не волнуйся. Я же забочусь о тебе. Здесь ты получишь гораздо больше.       — Я же забочусь о тебе. Так ты получишь гораздо больше.       Я думала, он оставит меня в покое после всего. Так ведь обычно происходит? Но через пару дней после той вечеринки Роджерс пришел ко мне в комнату, долго стучал и требовал, чтобы я его впустила.       Мне пришлось это сделать — вместо любви теперь я чувствовала почти животный ужас.       — Если буду твоей постоянной любовницей?       Роджерс провел пальцами по волосам, привычка, которая когда-то меня завораживала.       — А что тебя не устраивает? Лиззи, милая, ты слишком высокого о себе мнения. Ну посмотри на себя — ты фермерша из богом забытого штата. Пойми, наши семьи несопоставимы, тебе никогда не быть моей женой. Будь благодарна, что я вообще обратил на тебя свое внимание.       Я сидела на стуле у стола, опустив голову, и чувствовала, как внутри что-то ломается, бьется вдребезги, истекает кровью. Наверно, это была моя гордость и вера, что все будет хорошо, что я достойна быть счастливой.       Роджерс, не дождавшись ответа, подошел ближе, наклонился — я в панике вскочила и шарахнулась от него.       — Ну что ты так реагируешь? Я же не сделал тебе ничего плохого, — обиженно сказал он, протягивая ко мне руки. — Я люблю тебя, Лиззи, и хочу быть с тобой. Поверь, я не брошу тебя даже после свадьбы с Деборой.       На миг показалось, что я ослышалась. А потом пришла ярость. Ослепляющая, идущая из самых глубин души, ставшая отныне постоянной моей спутницей.       — Пошел вон из моей комнаты.       — Что? Ты меня прогоняешь?!       — Именно! — крикнула я, и страх сгорел в геенне моего гнева. — Тебе мало того, что ты сделал, ты пришел унижать меня и дальше? Мне не нужна твоя любовь! Да, я фермерша, но мои предки были первыми поселенцами, а когда в Америку попали твои — один Бог знает. Так что еще неизвестно, кто у нас тут благородный, а кто — безродная шавка. Уходи, меня тошнит от тебя и твоего лицемерия!       Красивое лицо Роджерса исказилось в гримасе ярости.       — Ты пожалеешь, шлюха.       Омертвение. О, это давно забытое ощущение, когда внутри словно перестает бежать жизнь, и ты остаешься пустой, как выпитое кем-то яйцо. Элизабет больше не чувствовала ни страха, ни волнения, она даже забыла о своей миссии. Она снова сидела на полу комнаты университетского общежития и плакала от невыносимого, безумного унижения.       — Пошел к черту, — сдавленно сказала Колвин Роджерсу из воспоминаний.       Это я должна была сказать тебе еще тогда. Но не смогла.       Ее резко тряхнули, и девушка вынырнула из воспоминаний. Перед ней стоял Леонард, его руки сжимали ее плечи, а на лице отражалось плохо скрытое изумление и растерянность. Элизабет сообразила, что повела себя не так, как они договаривались, и он смешался, не зная, как поступить дальше. Их предыдущий план полетел ко всем чертям, Колвин должна была плакать и умолять ее не бросать, но никак не посылать своего «парня». Молли может не захотеть возиться со строптивицей.       — Ты сама виновата, вечно строишь из себя непонятно кого. Радуйся, что я не выбросил тебя на улицу, а пристроил в хорошее место!       Колвин побелела от страха, а потом, как по заказу, заплакала. Вот никогда не думала, что у нее получиться так хорошо, обычно и слезы не выдавишь, а тут прям водопад.       Видимо, Бог, щедро отсыпая Элизабет неприятностей, ровно столько же добавил и удачи. Хозяйка клуба по-своему расценила сцену, и в раздражении толкнула Леонарда в плечо.       — Отпусти ее, — неожиданно жестко сказала она. — И вали давай уже отсюда. Дальше я сама разберусь.       Парень тут же послушался.       — Как скажете, мисс Молли. Рад, что мы договорились, — сказал он и заспешил к выходу, пока не произошло еще что-то непредвиденное.       Элизабет стояла и смотрела, как Леонард уходит. Слезы продолжали катиться, и она не могла понять, почему: похоже, несмотря на ее ошибку, все пока идет хорошо. Но откуда тогда такая боль в груди?       Раздался стук каблуков по мраморному полу, и хозяйка клуба нависла над девушкой, заставив ее нервно вжать голову в плечи. Прекрасная и высокомерная, мисс Молли была почти на голову выше.       — Поняла, что тебя продали?       У нее был воистину змеиный взгляд. Холодный и равнодушный. Женщина выпустила дым между густо накрашенных, красных губ и усмехнулась. Элизабет отступила на шаг.       — Рабство, кажется, отменили, — сказала она, затравлено глядя на Молли и вытирая мокрые щеки.       Та расхохоталась.       — А у тебя острый язык. Мне нравится. Из таких, как ты, можно что-то вылепить, так что деньги ты точно отобьешь.       -Нет! Я не хочу! — начала пятиться назад девушка. — Я не верю. Леонард! Вернись! Если она так легко согласиться с продажей, это может выглядеть подозрительно.       Элизабет развернулась и припустила к выходу, попутно удивившись, почему Молли не попыталась ее остановить. В этот момент из-за занавески, ведущей в коридор, вышел крепкий, разбойного вида мужчина и поймал ее в свои медвежьи объятия.       — А ну назад, крошка. — И швырнул в сторону хозяйки. Колвин упала и больно ударилась бедром, мальчишки-уборщики засмеялись, некоторые из девушек тоже.       Да, тут явно не царит дух братства и солидарности.       Она подняла голову и увидела над собой улыбающуюся мисс Молли.       — Все сначала пытаются сбежать отсюда. Это естественно, поэтому я даже не злюсь на тебя. — Она наклонилась над Элизабет как коршун. — Но ты думала, а куда бежать, Лиза? Разве тебя где-то ждут?       По спине Колвин поползли мурашки. Она вдруг представила, каково это было бы слышать настоящей Лизе Доусон, бедной девушке, сбежавшей от равнодушных родителей в поисках лучшей жизни и только что пережившей предательство любимого человека. Да, это действительно может сломать.       — Вставай и пошли со мной. Теперь ты под моей опекой, и я в обиду тебя не дам.       Элизабет села на колени, закрыла лицо руками и снова расплакалась.       — Я верила ему. Он же обещал, — в отчаянии стонала она, искренне надеясь, что не переигрывает.       Ее взяли за предплечье и насильно подняли. Молли своим мягким платком вытерла ей слезы.       — Ну, ну, чего разнылась? А казалась такой боевой несколько минут назад. О, дорогуша, не стоит горевать о мужчинах. Это наши исконные враги, что уже столько веков топчут все лучшее, что когда-либо цвело в женских душах. Нужно думать о себе, слышишь?       Ее слова тронули Элизабет, заставили снова вспомнить Роджерса, и слезы стали совсем настоящими. Молли взяла лицо девушки в ладони и заглянула в глаза.       — Ты не первая, кого Леонард мне продает. Так что надежды на него больше нет. Ты одна, абсолютно одна во всем Нью-Йорке. И только я могу тебе помочь, дать крышу над головой, не позволить умереть с голоду. Я хочу это сделать. Ну, чего ты так убиваешься? — Она провела пальцем под нижней губой Элизабет. — Ты красива, Лиза. Даже очень. Я уже сейчас вижу, какой жемчужиной ты можешь засиять при должном старании. Если понравишься гостям, то сможешь зарабатывать большие деньги, больше, чем жалование на фабрике.       Девушка немного успокоилась, доверчиво уставилась на мисс Молли.       — Вы же не заставите меня делать что-то плохое?       — Конечно, нет! — Молли отпустила ее, отошла на шаг. — И что значит плохое? Подумай, на фабрике люди горбатятся по двенадцать часов за жалкие гроши, работницы получают еще меньше, а если какая-то вдруг приглянется кому-то из начальников… Ты же понимаешь меня, правда?       Элизабет замерла, а потом кивнула.       — Здесь тебя никто не сможет заставить. Тебе просто нужно хорошо танцевать и красиво улыбаться, и деньги сами потекут рекой. Никакого напряга, никакого тяжелого труда, стертых рук и ослепших глаз. Здесь всегда тепло и чисто. Так что можно назвать плохим, а что хорошим?       Ей бы в проповедники идти с таким языком. Это как ловко она все выворачивает наизнанку, делая черное белым, заслушаться можно. Тут сложно не попасться на крючок.       Колвин поспешно закрыла лицо руками, боясь, что скептизм отразиться в глазах.       — Я… я не думала об этом. Вы говорите правду? — дрожащий голосом спросила она.       — Чистую, Лиза.       Элизабет медленно отняла ладони от лица, посмотрела на хозяйку потухшим взглядом.       — Я согласна.       Мисс Молли сладко улыбнулась.       — Ты сделала правильный выбор. — И крикнула в сторону. — Наташа, иди сюда!       Она очень страшная женщина.       К ним подошла рыжеволосая, покрытая веснушками девушка, чем-то напоминающая солнечного зайчика. В ней круглым было все: лицо, щеки, глаза, подбородок, даже нос кнопочкой. Очень худая, но плечи каким-то чудом остались округлыми, манящими и мягкими. В голубых глазах застыла холодная настороженность, как у зверя, которого часто предавали, и это резко контрастировало с общим жизнерадостным видом.       — Отведи Лизу в душ и дай переодеться, — приказала Молли и, потеряв интерес к новенькой, ушла в ту же дверь, из которой появилась.       — Пойдем, — сказала Наташа и, взяв Лизу за руку, потянула за собой.       Наверно, это можно считать первой победой?       Наташа провела ее в бедно обставленную комнату, где на стенах сохранились обои еще прошлого века. Затертые и кое-где облезлые, они, тем не менее, все еще давали понять, какие красота и роскошь царили здесь много лет назад. Видимо, раньше дом принадлежал очень обеспеченному человеку, а потом с ним что-то случилось, и здесь поселилась мафия.       Старый паркет, крепкий и нигде не потрескавшийся, был грязен и немного лип. Элизабет еле заметно поморщилась от брезгливости. Она, конечно, не была ярым приверженцем чистоплотности, но до такого состояния не доводила полы ни разу, а за месяц жизни у Пьюзо так вообще привыкла к идеальной чистоте. Мария бы слегла с сердцем, если бы увидела царившее здесь запустение.       Мебели мало, всего четыре кровати, рядом с которыми стояли закрывающиеся тумбочки, и огромный шкаф. Наташа указала на крайнюю в углу постель, над которой свил гнездо паук.       — Вот, это твоя. Я сплю на соседней, на этой спит Эмили, а здесь, у окна — Агнесс. Душ за той дверью.       Хоть она и пыталась говорить мило, но настороженность так и скользила в каждом слове. Элизабет положила сумочку на постель, чувствуя, как внимательно изучают каждое ее движение.       — Здесь неплохо, — сказала она и повернулась к девушке.       Леонард рассказывал о Наташе. Из всех девушек она считалась самой по-детски непосредственной и веселой. Ее рыжие косички любили многие, она великолепно пела, и ее номера пользовались определенным успехом. Ей было уже около двадцати семи, но из-за внешности она казалась гораздо младше.       — Ну, да, неплохо.       И замолчала. Элизабет начала панически придумывать тему для продолжения разговора.       — Эм, у меня совсем нет одежды, мне нужно вернуться домой и забрать ее, — сказала она. — Я как-то не думала, что все так обернется.       — Твоя одежда все равно не подходит, — поспешно сказала Наташа. — Я принесу тебе новую.       — Здесь девушек всем обеспечивают? — удивилась Колвин, но танцовщица ее уже не слушала.       Как метеор, она выскочила за дверь, раздались быстро удаляющиеся шаги по коридору. Элизабет стало неприятно.       Я прокаженная, что ли?       Она откинула одеяло и невольно выдохнула от облегчения. Постельное белье было чистым и приятно пахло, хотя явно не новое. Здесь ничего нового не было. Элизабет спрятала блокнот в подушке, вновь поправила постель и огляделась.       На улице распогодилось, и солнечный свет залил всю комнату, высветил плавающую в воздухе пыль. Подойдя к окну, Колвин распахнула его, чтобы немного проветрить, и высунулась наружу. Внизу располагался задний двор «Воробьиной комнаты», обнесенный забором и заваленный всяким хламом, мусором и ненужной мебелью. Чуть дальше можно было рассмотреть переулки, уводящие куда-то вглубь района.       Не такая уж мисс Молли и рачительная хозяйка.       Прислушавшись, не идет ли кто к комнате, Элизабет без тени угрызений совести начала осматривать чужие вещи, открывала тумбочки, следя, чтобы не было волосков, оглядывала лежащие в них предметы. Ее смутила тумбочка Агнесс — она была практически пуста. В других валялись расчески, клочки каких-то бумажек с номерами, недоеденные сладости, полупустые флакончики из-под косметики, другая мелочевка, а здесь словно человек почти ей не пользовался.       Странно это. Похоже, личное девушка хранит явно не здесь.       В шкафу висела повседневная одежда, яркая и открытая, заставившая Элизабет невольно поежиться. Это был совершенно не ее стиль.       Но я сейчас и не Колвин, а для Доусон сойдет.       Больше ничего в комнате интересного не было. Найдя в углу веник, Колвин согнала паука с потолка и немного подмела пол. Эта грязь начала ее уже раздражать.       Как они могут жить в этом свинарнике?       Вернулась Наташа.       — Ты убираешься? Да ладно тебе, зачем, все равно станет грязно, — сказала она и свалила на кровать Элизабет гору вещей. — Вот, вроде с размером не ошиблась.       Таких ярких цветов в одежде у Колвин не было никогда. Она предпочитала пастельные оттенки или даже темные, а тут все цвета радуги, и ее на миг взяла оторопь.       — Это все мне?       — Да. Иди, посмотри, может, примеришь что, Лиза.       Здесь не было юбок и рубашек, только непозволительно короткие платья. Несколько пар перчаток, чулок, нижнее белье, туфли — в общем, все, что необходимо молодой женщине, и интуиция Элизабет просто взвыла от дурного предчувствия.       — А почему нам все это дают? Неужели мы не можем забрать из дома свое?       Наташа бросила на нее тоскливый взгляд.       — Некоторые не могут это сделать. Они здесь против своей воли. — Она подошла и села на свою кровать. — Это все еще один крючок, на котором нас держат. Нас кормят, одевают, дают крышу надо головой, но только в долг.       — В долг?! — Да, — вздохнула Наташа и сжала ладони коленями. — Каждый день, что мы здесь, долг увеличивается. Если тебя выпускают на сцену, то ты начинаешь зарабатывать деньги, и большая их часть идет на его погашение. Если повезет, и найдешь себе любовника, то можешь отдавать мисс Молли его подарки, и расплачиваться таким образом. Но все равно, мало кто смог выплатить весь долг до конца и уйти отсюда.       Схема прекрасная в своей простоте. Элизабет почувствовала, как у нее задергался глаз.       Если выберусь отсюда живой, напишу статью. Очень большую статью. И составлю завещание, потому что меня за нее точно убьют.       — Как ты здесь оказалась? Тебя тоже продали?       Наташа странно на нее посмотрела, и у Колвин засосало под ложечкой.       — Ты такая спокойная, Лиза.       Черт!       — А чего мне нервничать? Разве поможет? — ощетинилась Элизабет. — Если бы я ныла всегда, когда сталкивалась с подлостью, я бы со своей фермы никогда бы не вырвалась.       Несколько секунд девушка разглядывала ее, словно пыталась что-то понять, и Колвин почувствовала, как вспотела спина. Если Наташа сейчас пойдет и сообщит мисс Молли о странностях в поведении новенькой, на всей операции можно будет ставить крест.       Если меня накроют, признаюсь, что репортер. Думаю, дальше копать не будут.       Она едва сдержала дрожь от мысли, что с ней сделают в таком случае. Сейчас жизнь Элизабет в прямом смысле слова зависела от проницательности сидевшей перед ней девушки.       Вдруг Наташа заулыбалась.       — Ты такая смелая. Знаешь, я когда сюда попала, то плакала почти не переставая первые несколько дней, — сказала она. — Потом привыкла, но все равно иногда грустно становится. Я думаю, Лиза, ты быстро привыкнешь ко всему этому.       По телу разлилась волна облегчения, и Колвин поспешила сесть на кровать, чтобы не было заметно дрожи в коленях.       — Уж плакать я точно не буду.       Пока они разбирали вещи, Наташа осторожно выспрашивала про отношения с Леонардом, но Элизабет отвечала скупо. Хоть у них с парнем и была обговорена легенда, все же чем меньше деталей, тем лучше. Наташа особо не настаивала, видимо, решив, что сейчас говорить об этом сложно, и постепенно разговор перешел на другую тему.        — Так как ты здесь оказалась? — снова спросила Колвин.       Танцовщица помрачнела и вздохнула.       — Я хотела стать певицей. Убежала из дома, влезла в долги, чтобы хорошо выглядеть, начала искать работу. Нарвалась на неприятности, и меня забрала к себе Молли.       Она подала Колвин вешалку с платьем.       — И давно ты в «комнате»?       — Не очень. Всего полгода.       Элизабет похолодела.       Сколько же здесь пробуду я?       Вечером девушки спустились в столовую с большим круглым столом в центре, где стояли блюда с не особо изысканной едой — сэндвичами, салатами, варенными и жареными овощами, сосисками. И всего этого было настолько мало, что в первый момент Элизабет решила, что большинство девушек уже поели.       — Пошли, нам надо поспешить, иначе все разберут, — поторопила ее Наташа, и, схватив из стопки тарелку, начала быстро собирать себе ужин.       Колвин украдкой огляделась по сторонам. Другие работницы клуба уже успели взять еду и теперь, сидя за столиками поменьше, быстро ели. На новенькую они почти не обращали внимания, да и между собой не разговаривали.       — А разве такого количества хватит всем? — спросила Элизабет.       Наташа покачала головой и положила себе сосиску.       — Нет. Нас держат здесь впроголодь, чтобы не толстели. Мисс Молли не любит полных, считает, что вес мешает хорошо танцевать. — И вдруг сказала, передразнивая хозяйку. — «Вы здесь что, жиром перед клиентами трясти собрались? Или блевать со сцены?».       Наверно, она хотела повеселить новенькую, но сделала только хуже. Элизабет вспомнила обеды Марии и поняла, что надо было есть больше, когда была возможность.       Не ценила того, что имела. О фигуре думала, волновалась, что поправишься. Ничего, скоро все наеденное скинешь.       Взяв тарелку, она поспешила последовать примеру Наташи.       Почти к концу ужина в столовой появилась худая, если не сказать изможденная женщина в ярком, кричащем платье с перьями и таким густым макияжем, что реальных черт лица за ним почти не было видно. Элизабет предположила, что это мадемуазель Софи — помощница Молли, приглядывавшая за танцовщицами. По описанию вроде подходит, хотя Леонард мало о ней знал, кроме того, что у женщины нехорошо с головой. Театрально взмахнув рукой, Софи захлопала в ладоши, привлекая внимание.       — Девушки, быстро закругляемся и за кулисы готовиться. Два раза повторять не буду, — громко сказала она на удивление грубым голосом и выплыла из комнаты.       Вокруг все тут же заспешили, бросились сваливать грязные тарелки на отдельный стол. Наташа тоже подскочила.       — Пойдем со мной. Ты новенькая, поэтому на сцену тебя не выпустят, но хотя бы посмотришь, что да как, а потом мадемуазель Софи даст тебе поручение.       Чего это вдруг она так обо мне печется?       В голове Элизабет мелькнула догадка.       А уж не приставили ли тебя ко мне, милая?       За кулисами царили такой шум и гам, что Колвин невольно вспомнила типографию. Женщины носились туда-сюда, торопливо одевались, красились, завивались. Столики с зеркалами, в рамы которых были вкручены ярко горевшие лампочки, стояли в ряд, и танцовщицы, устроившись каждая у своего, торопливо наносили грим. У стен бесформенной горой выстроились вешалки с костюмами, на них сверху были навалены боа, шали и шарфы. Многие курили, и Элизабет едва сдержалась, чтобы не закашлять от дикой смеси табачного запаха, духов и пота.       Кто-то толкнул ее в спину.       — Исчезни, мешаешь!       Она поспешно отошла в угол, и уже оттуда наблюдала за разворачивающимся действом. Наташа куда-то убежала, вскоре вернулась, неся в руках блестящее короткое платье, такие же Элизабет заметила на еще пяти девушках. Торопливо передавались чулки, перчатки и короткие корсеты, кто-то хохотал, кто-то ругался, некоторые повизгивали как глупые комнатные собачки. У Колвин начала голова болеть от всего этого.       Вдруг ее внимание привлекла красивая блондинка с бледным благородным лицом, сидевшая недалеко от выхода. Она уже полностью была одета — красное платье, красные босоножки, красные губы, и чем-то напоминала яркую ядовитую бабочку. Ее хмурый и пытливый взгляд остановился на Элизабет, женщина прищурилась и затянулась тонкой сигаретой. Девушке стало не по себе.       Кто-то схватил ее за руку, повернул к себе, и лицо мадемуазель Софи оказалось всего в нескольких сантиметрах от лица Колвин. Вблизи она выглядела еще хуже, толстый слой косметики кое-где потек и потрескался, темные тени не выделяли глаза, а, наоборот, создавали жуткие уставшие круги вокруг.       — Новенькая? Лиза Доусон?       Элизабет кивнула.       — Нечего здесь стоять как статуя. Щипцами пользоваться умеешь?       — Да.       — Пошла тогда к Лили, поможешь этой неповоротливой курице.       И толкнула ее в сторону брюнетки в синем платье. Девушка поспешно подошла к Лили, остановилась рядом. Покашляла, привлекая внимание.       — Привет. Меня отправили помочь тебе. Я Лиза.       Брюнетка резко повернулась, оторвавшись от зеркала, и бросила на Элизабет оценивающий взгляд зеленых глаз.       — Ну, помоги. Только осторожно, иначе я тебе волосы выдергаю, если обожжёшь меня.       А ты само очарование, как я погляжу.       В тот вечер Колвин так и не смогла увидеть зал с клиентами: девушки все время убегали на сцену, возвращались, им нужно было помочь переодеться, что-то поднести, унести, поправить прическу. Голова шла кругом, все кричали, злились, толкались, и когда в дверях возникла недовольная кухарка и увела Элизабет с собой, это было похоже почти на избавление.       Боже, это хуже, чем я думала.       Ее поставили помогать с уборкой на кухне. Вместе с ней здесь работали уже знакомые мальчишки, но к Элизабет они не подходили. Пока они мыли столы и пол, девушка стояла у таза с водой и возила щеткой по тарелкам, чувствуя, как слипаются глаза. Сколько времени было непонятно, по ощущениям уже скоро должен был наступить рассвет, но отпустить ее спать, похоже, никто и не думал. Кухарка что-то резала, видимо, делая заготовки за завтрашний день, и Элизабет отвлеченно подумала, не тяжело ли ей кормить такую ораву одной. Еще и гостям готовить.       Вдруг в кухню зашел сгорбленный, почти полностью седой негр с темной повязкой на глазах, прижимавший к себе футляр с каким-то музыкальным инструментом. Осторожно держась за стену, он проковылял к небольшому столику и сел за него. Футляр пристроил в ногах и застыл в ожидании.       Кухарка оторвалась от своего занятия.       — Приперся, черномазый. Жди, сейчас все дам.       Едва она скрылась в кладовке, как один из подростков подкрался к негру и ловким ударом ноги отшвырнул футляр под стол для готовки. Негр вскинулся, завертел головой, потом опустился на пол и начал шарить вокруг, чем вызвал смех у мальчишек. Элизабет прекратила мыть тарелки.       До переезда в Нью-Йорк к чернокожим она относилась не очень хорошо: сказывалось южное воспитание, да и сильно было в ее городке влияние возродившегося Ку-клукс-клана. Ее отец был добрым протестантом и ярым расистом, он ненавидел тех, кто, как он считал, уничтожают истинный лик Америки. Негры, католики, иммигранты, любой, кто хоть немного отличался, заслуживал его презрения и гнева. «Америка только для американцев!» любил он повторять любому, кто соглашался слушать.       Мать придерживалась гораздо более умеренных взглядов, и часто, когда отец слишком расходился, напоминала ему, что сейчас он сам не более чем белый голодранец, которых тоже не особо-то принимали в американском обществе, и нечего задирать нос.       Это на время сбивало спесь с мистера Колвина, но приводило к огромному скандалу между супругами.       В университете Элизабет в полной мере прочувствовала на себе, что значит быть человеком «второго сорта», а последующая стажировка и общение с иммигрантами заставили взглянуть на всю эту ситуацию под другим углом. Люди всегда оставались людьми вне зависимости от того, какой расы и национальности они были, и унизить — как и помочь, — мог абсолютно любой. Жизнь в одном из крупнейших городов Америки волей неволей делает человека более терпимым, и Колвин оказалась не исключением. Глядя на ползающего по полу негра, старого и несправедливо обиженного, девушка почувствовала жалость и злость. Конечно, не стоит портить отношения с работниками «Воробьиной комнаты», даже самыми младшими, да еще и в первый день, тем более ради какого-то негра, но и пройти мимо она не смогла.       Не хотела уподобляться тем, кто смотрел на ее травлю со стороны.       Элизабет отложила в сторону щетку, повернулась к мальчишкам и усмехнулась.       — Я смотрю, вы много зарабатываете.       Подростки перестали смеяться и с подозрением уставились на нее.       — Тебе че надо? — огрызнулся тот, что постарше. — Стой мой тарелки и не лезь, куда не просят, шлюха.       Надо же, а я начала привыкать к этому обращению. Ну, в эту игру можно играть и вдвоем.       — В этом футляре, что ты толкнул — музыкальный инструмент, и если он сломается, негр не сможет играть. Не сможет играть, нарушится порядок выступлений в шоу, а значит — мисс Молли понесет убытки. Кто их возместит, а, маленький ублюдок? — язвительно спросила она.       Старший вспыхнул, открыл было рот, чтобы ответить, но младший дернул его за рукав.       — Она права.       — Да, я права, — холодно сказала Элизабет и скрестила руки на груди. — Поэтому если хочешь распускать ноги, будь готов к последствиям. Никто с тобой нянчиться не будет.       — Пошла ты… — заорал старший подросток и разразился такими грубыми словами, какие Элизабет даже от мафиози не ожидала услышать.       И в этот момент вернулась кухарка со связкой лука в руке.       — А ну закрыли рты, вы, мелкие выблядки! Будете орать на моей кухне, быстро вылетите из клуба вместе со своими потаскухами-мамашами! А ну свалили отсюда, и чтобы я вас больше не видела.       Подростки зверятами уставились на Элизабет, и девушка поняла, что первых врагов она в клубе нажила. С бледными, злыми лицами, они поспешили уйти, а разошедшаяся кухарка обрушилась уже на девушку.       — А ты чего встала? Нашла с кем гавкаться, быстро за работу, чтобы все блестело у меня.       Элизабет снова повернулась к тазу, украдкой бросила взгляд на негра. Тот уже нашел футляр, вновь пристроил у своих ног и теперь сидел притихший, ожидая, когда кухарка даст ему еду.       Та почти швырнула перед ним миску с похлебкой, в которой плавала половинка очищенной луковицы.       — Слепая обезьяна. Если б не Софи, гнали бы тебя в шею отсюда, — плюнула она и ушла к своим кастрюлям.       Вскоре на кухне остались только двое: негр и Элизабет. Колвин наконец-то домыла всю посуду и теперь ее перетирала и расставляла в шкафу. Спать хотелось так, что в голове гудело. Слишком многое случилось за этот день, в сознании она оставалась благодаря одной только силы воли.       Заметив, что старый негр доел, девушка подошла, чтобы забрать миску.       — Тебя как зовут? — вдруг спросил он густым хриплым голосом.       «Элизабет Колвин» — чуть не брякнула она, но вовремя прикусила язык.       — Лиза Доусон.       — Новенькая?       — Да, первый день.       Он усмехнулся, поправил повязку на глазах.       — Добрая ты очень, Лиза Доусон. Такие как ты умирают первые.       — Мне нельзя умирать, — устало отозвалась она.       — Тогда не защищай меня больше. Этих мелких волчат опасайся, они серьезного ничего не сделают, но подставить и напакостить — легко. — Он поднял на колени свой футляр. — Танцуешь или поешь?       — Танцую.       — Жаль. Я бы хотел услышать твою песню, Лиза Доусон.       Он тяжело встал и вышел из кухни, держась за стену. Элизабет вернулась к тазу с почти остывшей водой.       Похоже, я действительно оказалась не готова, мистер Пьюзо.       И, погрузив руки в мыльную воду, тихо заплакала.       В комнату она вернулась перед самым рассветом. Наташа спала сном праведницы, Эмили отсутствовала, а вот Агнесс бодрствовала. Элизабет сразу заметила ее тяжелый взгляд из-под одеяла, но она устала слишком сильно, чтобы еще и с соседкой знакомиться. Еле раздевшись, Колвин рухнула на кровать, накрылась с головой одеялом и будто провалилась в бездну.