Искажение

      Этот сон снится ему всегда, когда он расстроен или запутался в себе. Хороший, добрый сон — о тех далеких временах, когда Витто действительно был счастлив.       Женщина и ребенок сидят за столом в светлой гостиной, огромные окна которой выходят в ухоженный сад. Солнечные лучи проникают через тонкие белые занавески, ложатся на раскрытый букварь, тетради с неровным детским почерком и рисунками, на аккуратно сложенные стопкой кухонные полотенца. Мирная, теплая картина, и Витторио становится хорошо на душе.       — Эр, о, зэ, а. Ро-за, — говорит мальчик и старательно выводит на бумаге четыре буквы. — Видишь, мама? Мы сегодня в школе писали названия цветов, и я написал все без ошибок. Ты запомнила буквы?       — Да, малыш.       Изабелла улыбается. В этом воспоминании она довольная и спокойная, приятно полная, в новом и чистом нежно-голубом платье и белом фартуке. Длинные черные волосы с седыми прядями собраны в элегантный пышный пучок, открывают красивое лицо, и мальчик, не выдерживая, тянется и целует маму в щеку.       — Я не малыш. Мне уже восемь, — строго говорит он, и женщина трепет его по непокорным волосам.       — Конечно, какой ты малыш? Ты уже большой, уже сам учишься и учишь маму.       — Да, — отвечает ребенок. — Поэтому ты должна слушать внимательно и все запоминать.       Он явно повторяет то, что говорят в школе, и даже пытает так же хмурить брови, как их учитель. Изабелла с нежностью смотрит на сына, потом берет карандаш и выводит на листке слово.       — Все правильно, мама. Ты молодец!       Женщина принимает новый поцелуй сына и встает, забирает со стола полотенце.       — Спасибо, милый. А теперь допиши то, что задал тебе учитель, потом покажешь мне.       — Хорошо.       Мальчик снова склоняется над тетрадью, а наблюдавший со стороны Витто усмехается. Это потом, с возрастом он поймет, что Изабелла уже немного умела читать и писать по-английски в то время, и училась она совсем не у сына. Но это была их игра, ее способ незаметно заставить мальчика охотно ходить в школу и стараться, и у нее получалось. Мальчик видел в этом свое призвание и возможность помочь матери, и впитывал знания как губка.       Сцена сменяется, и вот Витторио стоит у стола, на котором разложены многочисленные цветы. Роскошные розы, орхидеи, ирисы, скромные полевые цветы, кувшинки, маки, и среди них — яркие птичьи перья, насекомые из ткани, засушенные листья и бутоны. Витто поворачивается и смотрит на мальчика и мужчину, в муках выбирающих вазу, в которую собирались поставить собранный букет.       — Может, в эту голубую? У мамы она любимая, — предлагает мальчик, и мужчина вставляет в нее цветы.       Осматривая результат, они синхронно вздыхают.       — Не то, — говорит мужчина.       Красные розы в окружении мелких полевых цветов, с изящными бабочками на стеблях, совсем не гармонируют с голубой вазой, и это, похоже, причиняет Ричарду почти физическую боль.       — Может, сойдет и так? — спрашивает мальчик.       — Нет, Витто. В этой жизни, чтобы получилось что-то действительно стоящее, каждая часть должна сочетаться друг с другом, понимаешь? — Он вытаскивает цветы и ставит в другую, простую стеклянную вазу. — Посмотри внимательно. Теперь яркость цвета не забивает красоту цветов, и когда Белла будет им любоваться, ее внимание будет сосредоточено только на розах, что стоят как королевы в окружении придворных. Даже эти бабочки лишь подчеркивают красоту цветка, а не заслоняют собой.       Мальчик мало что понимает, но важно кивает. Ричард всегда говорит правильные вещи.       — А теперь пойдем, подарим их маме.       Витторио слабо улыбается, наблюдая, как ребенок берет вазу с букетом и гордо несет ее перед собой. Мужчина открывает перед ним дверь, они выходят, и сцена снова меняется.       Цветочный магазин. Длинные полки, заставленные и скромными букетами, и роскошными композициями, вазы, ведра, банки, бутылки с водой. Витторио кажется, он даже слышит этот особый запах, который бывает только в таких магазинах, когда аромат цветов растекается в очень влажном от водных испарений воздухе. Ричард стоит за стойкой и что-то пишет в толстой книге.       Звенит колокольчик, и входит десятилетний мальчик. Рубашка порвана в нескольких местах, на скуле чернеет синяк, на лице и рукавах кровь. Он все время хлюпает носом, но не плачет и прижимает к худой груди сумку с учебниками.       И взгляд как у маленького затравленного волчонка. Ричард поднимает голову и в изумлении смотрит на приемного сына.       — Дева Мария, Витто! — восклицает он и бросается к ребенку. — Что случилось?       Хлюпанье становится еще громче, Ричард достает платок, мочит в ближайшем ведре и начинает вытирать мальчику лицо.       — Кто это сделал?       Белая ткань красится кровью. Витто молчит, и Ричард, быстро перевернув табличку на двери надписью «Закрыто» наружу, берет его на руки и несет к прилавку. Усаживает на стул и забирает сумку.       — Витторио, рассказывай немедленно. И не смей врать, — строго говорит Ричард, опускаясь перед ним на корточки.       Под его взглядом мальчик тупится и плотно сжимает губы. Мужчина продолжает терпеливо ждать, и через несколько минут ребенок не выдерживает.       — Это мальчишки в школе. Они первые начали! — кричит он с неожиданной злобой. — Они сказали, что моя мама шлюха, что ее покупали за пенс, а вы — дурак.       Ричард бледнеет и сжимает зубы.       — Я им сказал заткнуться, но они продолжали обзываться. — Мальчик смотрит на него с вызовом. — Им тоже хорошо досталось. Ненавижу. — И добавляет уже гораздо тише. — Они ведь правду говорят, да?       Мужчина вздыхает и треплет мальчика по волосам.       — Жизнь сложная штука, Витто. Порой хорошего человека называют плохим, хотя он ничего такого не делал, а мерзавца считают порядочным и заслуживающим доверия. Изабелла чудесная, добрая и заботливая женщина, а это главное. Она никому не причинила зла, не украла, не убила, не подставила, и неважно, что говорят люди. От слов она хуже не станет, и потому прошу тебя не слушать подобные оскорбления и не реагировать на них. Ты не сможешь заткнуть рты всем.       Мальчик хлюпает носом.       — Если она хорошая, то почему ее все ненавидят и презирают?       Ричард наклоняется совсем близко, касается лбом лба мальчика.       — Потому что люди несправедливы. И они всегда ненавидят и презирают тех, кто отличается от них самих.       — Значит, это потому что мы из Италии?       Мужчина отстраняется.       — Ты задаешь сложные вопросы, Витто. Подрасти немного, и мы с тобой еще раз поговорим об этом. А сейчас просто запомни — никогда не иди на поводу чужого мнения. Хорошо?       Мальчик кивает. Поджимает губы.       — Я никому не позволю обижать маму.       — Знаю. Но все же попрошу тебя быть сдержаннее. Кулаками не все можно решить, — отвечает Ричард. — Скоро вам дадут гражданство, мы с твоей мамой поженимся, и все закончится. Никто больше не посмеет тебя дразнить.       — Точно?       — Точно.       Ребенок улыбается и доверчиво смотрит на мужчину.       — Хорошо, я запомнил. Только попробуйте меня обмануть, я вас побью!       — Договорились, — усмехается Ричард и выпрямляется. — Где-то был спирт. Давай обработаем твои боевые раны и придумаем достаточно правдоподобную легенду для Изабеллы, чтобы она не волновалась.       — Я зашью рубашку.       — Думаю, ее это не обманет.       Комнату наполняет туман, Витторио чувствует, что сейчас проснется.       Мальчик вдруг хватает Ричарда за руку.        — Можно, я буду называть вас папой?       Глубокая ночь. Горела настольная лампа, в пепельнице лежала недокуренная потухшая сигарета, и вокруг — неподвижная, сонная тишина. Голова гудела, и Витто, сев в кресле ровно, сжал виски, пытаясь унять боль. Взгляд зацепился за почти пустую бутылку виски. После вечера в «Воробьиной комнате» и разговора с Лукой было невыносимо тошно, хотелось немного забыться и не думать об Элизабет, а в итоге заснул в собственном кабинете и видел глупые сны.       Витторио закрыл глаза ладонью, собираясь с силами, чтобы пойти и привести себя в порядок. Не дело так себя вести, да еще вдруг кто-то из подчиненных увидит, и хорошо, если это будет Нино, он хотя бы поймет и промолчит. А если Мастино?       Господи, и когда он успел так размякнуть? Это недостойно и может привести к очень плохим последствиям.       Еще и этот сон. Как же не вовремя.       «Можно, я буду называть вас папой?»       Не было в реальности этого вопроса, Витто никогда бы такое вслух не произнес. Хотя, если и был в его жизни человек, которого он мог считать настоящим отцом, то это был Ричард Адамс.       Американец. И самый достойный человек, которого Пьюзо встречал в своей жизни.       Ричард протянул Изабелле руку помощи тогда, когда она совсем отчаялась, дал ей крышу над головой, защиту и спокойную жизнь, принял ее сына, устроил его в школу, начал хлопотать о гражданстве. Не побоялся косых взглядов и неодобрения, советовался только со своей совестью.       Ричарду было около сорока, и за год до знакомства с Изабеллой он потерял во время эпидемии жену и сына. Наверно, в некотором роде Витторио с матерью были для него заменой родных людей, но Пьюзо это совсем не волновало. Те годы были самыми тихими и счастливыми в его жизни, и, говоря начистоту, все принципы, которым сейчас следовал мужчина, были заложены именно тогда. Не осуждать людей. Не спешить с выводами. Не трогать женщин и детей. Не совершать больше плохих поступков, чем необходимо.       Ричард осудил бы Витто за сделку, заключенную с Элизабет. И не объяснишь, что это просто недоразумение: он отправлял в клуб одержимую карьерой и славой журналистку, готовую платить за ценную информацию собственным телом, а не наивную романтичную дурочку, хотевшую помочь детям.       Он ошибся. И в ней, и в собственных чувствах.       — Черт.       Витторио допил остатки виски из стакана, встал из-за стола. На миг застыл, вспомнив ту далекую ночь, когда мисс репортер сидела в кресле в этом кабинете с холодным кофе в руках, и, разозлившись на себя, отвернулся и погасил свет.       Спать не хотелось. Он долго стоял в душе под едва теплыми струями воды, гоня от себя любые мысли об Элизабет, и пытался сосредоточиться на том, что делать дальше. Сходка состоится, в этом сомневаться не приходится, Арбитр не пойдет против большинства семей, а, значит, времени, чтобы переломить ситуацию, только до начала зимы.       Джулиано придется сдерживаться. На открытый конфликт перед самой встречей он не пойдет, смысла нет. Понятно, что если согласились перенести срок ее проведения по требованию Френка, то и решение будет тоже в его пользу. И даже не потому, что Джулиано боялись или слишком сильно уважали, скорее наоборот: Пьюзо считали более опасным, поэтому семьи воспользуются этим шансом, чтобы убрать его, а подконтрольные ему территории поделить между собой.       «Идиоты. Не понимают, что взращивают зверя, который потом их же и сожрет».       Боль в голове почти прошла. Витто выключил душ, вышел из ванной комнаты и в этот момент зазвонил стоявший у кровати телефон. Мужчина, вытирая голову полотенцем, подошел и снял трубку.       — Слушаю.       — Доброй ночи, мистер Пьюзо. Узнали?       Услышав голос, Витторио невольно улыбнулся. Хоть что-то хорошее за эти дни.       Барни. Лучший его информатор, на вербовку которого ушло очень много сил и средств. Этот человек не занимал видных должностей, не обладал особой властью и не был публичной личностью, единственным его достоинством было то, что он знал, казалось, весь Нью-Йорк, и Нью-Йорк, в свою очередь, знал его. На таких, как он, другие мафиози внимания особо не обращали, а очень, очень зря.       Барни профессиональный светский сплетник, и его профессионализм заключался в том, что он умел вовремя притвориться простачком и знал, кому и что можно рассказать. Витторио спонсировал Барни деньгами, а тот крутился в высшем свете, посещал все вечеринки, где собирались более-менее важные люди, пил с ними, а потом сообщал своему спонсору очень интересные сведения.       — Узнал. Есть новости?       Собеседник издал смешок.       — И очень хорошие. Как раз настолько хорошие, что можно добавить нолик к моему обычному гонорару.       — Ты говоришь мне это каждый раз, и часто обещанная жемчужина оказывается мелкой галькой. Учись отвечать за свои слова, Барни, иначе я разозлюсь.       Он, конечно, кривил душой, но не стоит давать Барни расслабляться, это плохо влияет на его работоспособность.       На том конце провода раздалось недовольное пыхтение.       — Мистер Пьюзо, вы несправедливы. Я всегда к вам со всем уважением. Разве хоть раз я вас обманывал? А что касается нолика, так я не для себя, я для дела. Жизнь нынче дорожает, бутлегеры совсем совести не имеют, дерут три шкуры, и хоть бы поставляли хороший виски, а то что — крашеный углем спирт! Ну, где это видано? Мои друзья меня не поймут, если я поставлю им на стол такое пойло, а я не могу терять друзей, иначе…       — Что за новость? — прервал его нытье Витторио.       — Я узнал, кто подписывает Джулиано бумаги для освобождения авто от досмотра.       На миг Пьюзо перестал дышать. Сердце забилось так быстро, что, наверно, даже Барни должен был услышать.       — И кто же? — тем же незаинтересованным тоном спросил он, а сам сжал в ладони полотенце.       — Это информация стоит нолика?       — Я решу после того как услышу.       Барни заскулил, поломался, и, наконец, с придыханием выдал:       — Старший сенатор Стивен Харрис.       Несколько секунд Витторио молчал, а в уме бешеным вихрем носились самые витиеватые итальянские ругательства. Наконец он взял себя в руки.       — Информация точна?       — Не сомневайтесь. Узнал, считайте, из первых рук. Помощник Харриса проговорился. Если надо, могу и сами бумажки достать.       — Хорошая работа, Барни. Я допишу нолик.