Искажение

      В кабинете не осталось ни одной целой вещи. Витторио уничтожил все, до чего смог дотянуться, не жалея ни дорогих вещиц, ни памятных. В порыве ярости не заметил, как порезал стеклом руку, и теперь кровь падала на ковер тяжелыми каплями — ему было все равно.       Он чувствовал себя зверем в клетке, нет, не зверем — снова бессильным мальчишкой в темном чулане, в отчаянии стучащим в запертую дверь и слышащим, как отец убивает мать.       Витторио тяжело оперся о стол, закрыл лицо рукой.       Ему доносили, как Джулиано себя вел с Элизабет, как прилюдно унижал, и вина сжирала изнутри. Он не предвидел этого, думал, что отношение к ней будет таким же, как к другим любовницам. Оказалось, нет. Эта тварь решила через девушку ударить по нему, и прекрасно с этим справилась. Пусть мозгов у него было немного, но зато это все компенсировала прекрасно развитая интуиция.       Настоящий зверь.       Сцена в ресторане до сих пор стояла перед глазами: остекленевший взгляд Элизабет, красное, искаженное похотью и чувством собственного превосходства лицо Френка. Видит Бог, если бы Пьюзо был хотя бы на грамм менее уверен, что это все только спектакль в его честь, он попытался бы убить этого ублюдка еще там и гори все синим пламенем.       С него словно живьем кожу сняли.       Витто всегда считал, что слишком американизировался: голос Сицилии угас в его крови, в ней не было и десятой доли тех страстей, что сжигали других итальянцев. Никто и никогда не мог представить, чтобы Витторио Пьюзо совершил промах из-за эмоций или в своих действиях руководствовался чем-то иным, нежели холодным рассудком. Он мог молча терпеть оскорбления, не обращать внимания на угрозы или отпустить врага, если то было выгодно, и это было его преимуществом, предметом тайной гордости.       Конечно, Витторио знал сильные эмоции, но чаще всего они носили отрицательный характер: ненависть к отцу, ярость из-за Джулиано, скорбь по погибшей матери, и давно научился их сдерживать. Но никогда, даже в юные годы, когда в нем бушевали телесные страсти, Витто не знал всепоглощающего собственнического влечения, порождающего в свою очередь безумную ревность.       Нет, он ни разу не желал женщину настолько, чтобы ревновать. Его чувства к каждой из любовниц были разными, от обычного физического влечения до легкой симпатии, но ни одна не заставила его потерять голову. А многие пытались, использовали для этого самые разные ухищрения — Витторио только веселили эти попытки, как веселят взрослых шалости детей.       Но появилась Элизабет. Незаметно, неощутимо, она подобно змее обвила его своими кольцами, проникла под, казалась бы, надежные доспехи рационального равнодушия, заставила думать о себе и переживать. В ее наивной простоте оказалось больше яда, чем во всех хитростях Алисии и других женщин, что он встречал, вместе взятых, она отравила его… и все пошло по одному месту.       Он не должен был ее отпускать. Не должен был отдавать. Не должен был пытаться решить проблемы ее руками. Должен был понять все раньше и не идти на поводу у Луки.       Новый приступ гнева, и мужчина ударил кулаком по столу. Боль прострелила руку почти до плеча, и принесла небольшое обманчивое облегчение. Удар, снова и снова, и, кажется, сейчас не выдержит или дерево, или кость.       — Витто!       Он почувствовал, как на локте кто-то повис, резко повернулся, желая стряхнуть — и увидел Стеллу. Ее и без того большие темные глаза были похожи на плошки, лицо искривилось, будто она готова была вот-вот заплакать, и Пьюзо буквально всей кожей почувствовал исходящий от нее страх.       — Витто, не надо!       Скулеж сестры привел его в чувство, выдернул из марева злобы и боли и пробудил разум. Какие бы эмоции сейчас внутри не полыхали, и за какие бы ошибки не раскаивался, но Витторио оставался pater familias — главой семьи, и нес ответственность за своих людей. Особенно за эту испуганную девушку, и так слишком много пережившую.       Он взял себя в руки.       — Стелла, тихо, — успокаивающе сказал Пьюзо, переходя на итальянский. — Я в норме. Это просто… временное помутнение.       Она замолчала, страх в глазах уступил место надежде, и Стелла обняла его, вцепилась в рубашку и задрожала как промокший щенок. Витто ласково погладил ее по кудрявым волосам и поморщился. Адреналин постепенно уходил, сменяясь апатией, и боль в руке начинала ощущаться все сильнее.       — Тихо, тихо. Я в порядке, все хорошо.       — Ты злишься.       — Я уже не злюсь. Не бойся, больше не буду так себя вести.       Сестра боялась криков, скандалов и драк. Ее привязанность к Витторио на том и строилась, что он всегда был сдержан и уравновешен, и во многом ее выздоровление было результатом именно той спокойной атмосферы, которую мужчина смог ей обеспечить. Этот взрыв был явно не тем, что стоило видеть Стелле.       Наконец она перестала дрожать, расслабилась и отстранилась от него. Посмотрела на окровавленную руку и набрякший рукав рубашки.       — Ты поранился, — пропищала девушка. — Тебе больно. Я сейчас.       И прежде чем он успел ее остановить, выскочила из комнаты.       Пьюзо чертыхнулся, уже представив лицо Марии, когда она увидит всю эту разруху, тяжело оперся о стол и зашарил по карманам в поисках сигарет. Вспомнил, что выкурил последнюю по дороге домой, и выругался уже вслух.       — Вот жеж…       В такт пульсирующей руке в сознании билась мысль, что нужно что-то делать с этим пожаром в груди. Элизабет для него недоступна, нельзя настолько сильно рисковать. Худшей кандидатуры на роль его спутницы нельзя придумать. Правила и традиции связывали его по рукам и ногам, нарушение их приведет к огромным репутационным и не только убыткам. Он не может думать только о себе.       Семья. Вот главная ценность его жизни, достойная любой жертвы. Ради ее выживания можно совершить любую жестокость, любую подлость, и Витто совершал. Страшный тринадцатый год, склоки девятнадцатого. Пьюзо до сих пор с содроганием вспоминал свои поступки, но не жалел, нет, не жалел. Его семья была в безопасности.       Что такое по сравнению с благополучием близких какая-то маленькая репортерша? Не стоящая внимания песчинка.       Но… Эта песчинка застопорила некогда отлаженный механизм, заставила его буксовать. И вот результат — разгромленный кабинет.       В дверном проеме появилась Стелла с флакончиком спирта, лоскутами тряпки и — благослови Господь ее душу! — пачкой сигарет. Темные глаза быстро осмотрели царящий в кабинете хаос так, словно в первый раз увидели, и сестра плотно закрыла дверь. Ловко перешагивая через осколки и разбросанные вещи, приблизилась к брату и протянула неполную пачку сигарет.       — Закончились ведь? — спросила она нормальным взрослым голосом.       Мужчина с облегчением выдохнул: несмотря на испуг, а, может, и благодаря ему, в сестре проснулась вторая, взрослая личность, и с благодарностью кивнул. Закурил одной рукой, пока вторую Стеллу начала обрабатывать спиртом.       — Так понимаю, Нино мнется в коридоре и боится зайти? Это его сигареты.       — Он не знает. Я забрала их, не объясняя причины, а его оставила с моими малышами, — сказала Стелла, осторожно убирая кровь и протирая края пореза. — Тебе бы врача позвать, чтобы зашил. Рана глубокая.       — Все нормально.       — Это правая рука. Ты уверен, что хочешь рискнуть ее подвижностью ради мнимой крутизны?       Пьюзо усмехнулся и выпустил дым в сторону. Кожу жгло от спирта, но терпимо.       — Хорошо, уговорила.       Стелла начала наматывать чистый лоскут.       — Что это было?       Мужчина поискал пепельницу, не нашел и стряхнул пепел на столешницу.       — Ничего, что выбивалось бы из плана.       — То есть разгром собственного кабинета в этот самый план входит?       Вот ведь язва.       — Я уже говорил, что порой второе твое лицо меня раздражает?       — Что, предпочитаешь милое безумное дитя, неспособное указать на твои промахи? Или мне выпустить третью Стеллу?       — А вот ее звать не надо, — сразу оборвал девушку Пьюзо. — Еще бегающей по дому психопатки для полноты картины не хватало.       — Она не психопатка, а защитница.       — Для защиты у тебя есть я. А для указания мне на мои промахи — Лука. Поэтому не будем оспаривать друг у друга полномочия.       Стелла покачала головой и закончила перевязку. Отступила и вдруг достала колоду карт Таро из мешочка на поясе, перетасовала. Ее лицо приобрело серьезное, даже торжественное выражение, и Витторио подумал, что сестра действительно похожа на ведьму в своих свободных платьях, с длинными распущенными волосами и сумочками на поясе. Еще и щенки — три черные бестии, подчиняющиеся только Стелле и боящиеся лишь его. От них стонал весь дом, но более преданных созданий представить сложно, и сестра стала лучше себя чувствовать рядом с ними.       — В этом твоя проблема, — вдруг сказала Стелла, вырывая его из мыслей. — Не все должно подчиняться строгой системе и расписанным кем-то до нас правилам. До порядка был хаос, до правил — неразбериха. То, что сейчас кажется непоколебимыми устоями, когда-то было новаторством.       — Что ты имеешь в виду?       Стелла вытащила карту со скелетом верхом на белой лошади.       — Когда-то кто-то пошел против старых правил и написал свои. Ему было тяжело, ведь все сопротивлялись и не хотели, но жизнь показала, что он был прав. Если хвататься за прошлое, однажды можно вместе с ним и сгинуть. — Она подняла на него черный взгляд. — И ты это прекрасно понимаешь сам. Иначе я не стояла бы рядом с тобой сейчас.       Он слабо улыбнулся, наклонился и уткнулся лбом в черную макушку.       — Ты — совсем другое дело, Стелла, — сказал Витто. — Что касается Элизабет, то… это сложнее. Она чужая. Во всем, от национальности и веры до характера и устремлений, и я не хочу причинять ей больше страданий, нежели уже причинил. Ее не примут.       Стелла убрала карту, перетасовала и вытащила другую. Женщину, раздирающую пасть льва.       — Я бы хотела, чтобы она была с нами, — сказала сестра и улыбнулась, рассматривая карту. — Рядом с Элизабет не страшно.       Эти слова ужалили Витторио в самое сердце. Он отошел от стола, нашел треснувшую пепельницу, на удивление выдержавшую полет в стену и потушил в ней сигарету.       — Скажи мне, Стелла, чем это все закончится?       — А как ты хочешь, чтобы закончилось? — спросила она, тасуя карты.       Пьюзо усмехнулся.       — Действительно, чего это я? Он начал собирать осколки. Стелла убрала колоду, немного помолчала, думая о чем-то своем, и со вздохом присоединилась к нему.