Искажение

      — Гони, Тео, гони! — выкрикнула Элизабет.       Стажер вжал педаль в пол. Двигатель взревел, и маленький фордик ловко обогнал несколько машин, бессовестно подрезая и вызывая гневные сигналы. Колвин заерзала на сиденье, вглядываясь вперед. Поток машин становился все плотнее, и она выругалась.       — Черт, пробка!       — Срежем. Держитесь.       Тео резко повернул руль — шины взвизгнули — и нырнул в узкий переулок. Погнал по нему, заставляя разбегаться редких прохожих, и Элизабет вцепилась в кресло.       — Куда мы едем?       — Все под контролем.       Выброс адреналина подавил страх, волнение только добавило остроты, в животе будто пустота образовалась, и Элизабет улыбнулась.       — А ты хорошо знаешь город.       — Был опыт.       Еще несколько переулков, потом новый поворот, и они выскочили на широкую свободную улицу, снова набрали скорость. Конечно, по резкости вождения Тео было далеко до Девиса с его почти суицидальным лихачеством, но все равно холодок по спине пробежал.       — Почти на месте, — сказал он.       Они затормозили около здания суда, Элизабет подхватила сумочку, блокнот с карандашом и выскочила из машины. Взбежала по ступенькам вверх и у самых дверей столкнулась с Джейсоном.       — Ты? — побагровел он. — Что ты здесь делаешь?       — Работаю, — улыбнулась Элизабет.       Точнее, понадеялась, что это была улыбка, а не оскал.       — Я не пущу тебя туда.       — Да что ты.       Она с силой наступила ему каблуком на стопу. Джейсон взвыл, попытался схватить, но девушка поднырнула под его рукой и оказалась в холле суда. Пробежала по нему и замерла у дверей в зал заседаний.       Хмурый охранник сделал шаг вперед.       — Элизабет Колвин, газета «Готэм Таймс», — представилась она, не дожидаясь вопроса.       — Удостоверение.       — Конечно.       Джейсон уже стоял за спиной, пыхтя как паровоз. Охранник внимательно изучил сначала ее документы, потом его, попросил подождать и вернулся к двери, устроился на стульчике.       Бывший коллега зашипел на нее.       — Ты что себе позволяешь?       — Что такое?       — Ты наступила мне на ногу!       — Ах, я такая неуклюжая. Пришлю тебе письмо с извинениями. Наверно.       — Мне не нужны извинения. Ты наглая бессовестная тварь, вечно лезешь, куда не следует.       — Не мои проблемы, что ты некомпетентен, Джейсон, и я легко обхожу тебя на поворотах.       — Это мое дело! Я о нем пишу!       — Правда? — захлопала глазами Элизабет. — А разве не Мэри? Ах, прости, я забыла, это дело слишком мелкое, чтобы им заинтересовалась такая талантливая журналистка. Какой-то обыденный развод, такое можно отдать тебе. — Издевательски хихикнула. — По сравнению с тем, сколько твоих статей Мартин отдал племяннице, я почти что ничего у тебя и не забрала. Так, крохи.       Джейсон покраснел от гнева, хотел еще что-то сказать, — или сделать, судя по сжатым кулакам, — но в холл зашел Тео и направился к ним. Перехватив его хмурый взгляд, журналист передумал продолжать перепалку и прислонился спиной к колонне, скрестил руки на груди. Демонстративно отвернулся.       — Вот бы мы все куда-то делись, правда? — ухмыльнулась Элизабет. — И я, и эта Мэри.       — Заткнись, стерва, — рыкнул Джейсон.       Тео на всякий случай встал между ними.       — Мистер, пожалуйста, прекратите, — попросил он. — Мы в здании суда, не смейте оскорблять мою коллегу.       Джейсон не выдержал и набросился на стажера. Тео ловко перехватил и вывернул ему руку, тот зашипел от боли, попытался лягнуть. Охранник вскочил, чтобы их разнять, и неизвестно, чем бы все закончилось, но тут двери открылись, и вышли прокурор с помощниками. Журналисты сразу бросились к нему, и о ссоре забыли.       На обратном пути в редакцию Элизабет задумчиво перелистывала блокнот и думала о том, чем закончатся ее интриги.       Вечером Колвин, как обычно, пришла на «RGC», поздоровалась с Барбарой, сидевшей в приемной, прошла в студию, открыла дверь — и едва удержалась от изумленного вскрика. Все небольшое пространство помещения заняли четыре негра, деловито настраивающие музыкальные инструменты. Как по команде, они одновременно уставились на Элизабет, и между ними повисла неловкая тишина.       — Что вы тут делаете? — выдохнула она.       Прежде чем кто-то из музыкантов успел ответить, рядом появился Саймон.       — Это приглашенная джаз-группа. Они после тебя должны выступать. — Он развел руками. — Да, понимаю, неприятно находиться в одной комнате с этими обезьянами, но потерпи, пожалуйста. У нас оборудование барахлит для передачи музыки, пришлось пригласить их заранее для проверки. А что, Девис не предупреждал?       Забыл, видимо. Или занят чем-то поважнее.       В последнее время он будто отдалился от нее, был все время напряжен и задумчив, и Элизабет уже начала нервничать.       Какие-то проблемы? Почему тогда не говорит?       Элизабет на миг сцепила зубы.       — Все нормально. Меня ничего не смущает. — Она прошла к своему месту, уселась на стул и придвинула микрофон. — Проверка хоть удачно прошла?       — Не очень.       — То есть?       — Один из микрофонов отказывается воспринимать звук. Но, я уже понял, в чем затык, починю его, пока ты говорить будешь.       Будто в доказательство, он показал зажатые в руках отвертки.       Элизабет охватило нехорошее предчувствие, но она постаралась об этом не думать. Просмотрела подготовленные новостные сводки, повторила про себя трудные места, стараясь не обращать внимания на копошившихся за спиной негров, негромко переговаривавшихся между собой, и ругавшегося себе под нос Саймона.       Свою часть она отвела идеально. Когда новости закончились, она подняла глаза на коллегу, ожидая от него сигнала для объявления группы, и увидела на его лице чистый ужас. Он одними губами прошептал: «Не включается», и указал на микрофоны группы.       Элизабет бросило в жар.       «Отменяем?» — сделала она знак.       Саймон побледнел еще больше.       Отмена выступления, тем более анонсированного — ситуация крайне нехорошая, бьющая не только по кошельку, но и по репутации. Группа уже была здесь, хоть и негры, а им все равно придется заплатить, тем более, Девис пригласил очень популярных исполнителей, и во второй раз они могут не прийти, предложения есть.       Пауза затягивалась, Элизабет нервно перебирала листы, прикидывая, чем ее заполнить, а поломка все не поддавалась исправлению. На исходе третьей минуты Колвин отчаялась, выхватила блокнот из сумочки и открыла на заметках по последней статье. Глубоко вдохнула и приблизила к себе микрофон.       — Дорогие слушатели, продолжаем новостной блок. Закрытое заседание по бракоразводному процессу Уоттер против Уоттер, длившееся два месяца, наконец-то завершено. Прежде чем огласить его результаты, позвольте вкратце напомнить всю историю.       Пока она пересказывала статью, понимая, что рушит весь план газетных публикаций на завтрашний день, Саймон и вызванные со стороны техники пытались восстановить оборудование. Элизабет поглядывала в их сторону.       — В связи с согласием сторон, брак признан расторгнутым, имущество поделено в соответствии с законами штата Нью-Йорк и брачным договором…       Когда Колвин закончила и посмотрела на коллег, Саймон покачал головой.       «Наглухо», — шепнул он.       Элизабет на миг сжала зубы — и продолжила говорить:       — Да, дело может показаться мелким или неважным. В последние годы количество разводов, увы, выросло в несколько раз по сравнению с данными на конец прошлого века. Однако, дорогие слушатели, мы должны обратить внимание на этот случай хотя бы потому, что инициатором стала женщина, и причиной не сумасшествие, долги или недостойное поведение супруга — а побои. Каждодневные, постоянные и очень жестокие. Да, мистер Уоттер оказался человеком невыдержанным и скорым на расправу, и, хотя в материальном плане он полностью обеспечивал свою жену, но чувствовала ли она себя рядом с ним в безопасности? Нет. И я думаю, что ее решение подать на развод является ярким сигналом, что общество начало меняться, и, хотим мы того или нет, но возвращения к истокам уже не будет. Женщины получили определенную финансовую независимость, и это напрямую повлияло на семейные отношения.       Саймон и остальные уставились на нее так, будто у Элизабет выросла вторая голова. То, что она говорила, было радикальным. Да сам факт, что она в прямом эфире начала высказывать личное мнение, был вопиющим нарушением всех инструкций и правил. Вот только Колвин нужно было что-то говорить, подготовленный материал кончился, и остались только собственные мысли. И она говорила и говорила, постепенно входя в раж, уже не выдерживая нейтрального тона.       — Семья — это убежище для человека, место, где жена наводит уют, муж отдыхает после работы, и воспитываются дети. Как нет счастья и покоя на поле брани, так нет его и там, где муж может позволить себе напасть на жену или ребенка. Забота и жалость друг к другу должны быть обоюдными.       Элизабет понимала, что это ее собственный крик души. Ужас, пережитый с Джулиано, до сих пор грыз нутро, она бы ни за что и никогда не согласилась бы на его повторение. Девушка понимала миссис Уоттер, какие чувства ее вели, и хотелось объяснить это слушателям. Даже если они не поймут или осудят.       Когда она закончила, Саймон махнул, что оборудование налажено. Колвин с облегчением объявила группу, щелкнула рычагом, отодвинула микрофон и вытерла мокрый лоб. Вместе с Саймоном вышла в соседнюю комнату, чтобы не мешать музыкантам.       — Да уж, — сказал он после долго молчания. — Дала ты жару.       — А что, нужно было эти полчаса молчать? — напряглась она.       — Но уж точно не подрывать столпы брака. Ты одобрила развод.       — Лучше было бы, чтобы он ее убил?       — Вела бы себя хорошо, не убил бы.       Элизабет почувствовала, как кровь закипела в жилах.       — Иногда люди жестоки просто потому, что им нравится видеть страдания других, особенно тех, кто от них зависим. Думаю, мистер Уоттер был именно таким.       — А я думаю, что больше тебя здесь не увижу, мисс феминистка, — сказал, как плюнул, Саймон и пошел курить на улицу.       Колвин поставила чайник на небольшую плиту, открыла шкафчик и достала кофе. Руки немного тряслись от пережитого, но раскаяния — нет, раскаяния не было. Она не жалела ни об одном слове.       Мир слишком жесток, чтобы еще и в семье вести войну.       Скоро новый выпуск новостей, а после можно будет и поехать домой. О реакции Девиса она боялась даже думать.       В любом случае, не так уж много людей меня и слушали.       На ее рабочем столе высилась гора писем, как распакованных, так и еще запечатанных.       Колвин почти в испуге уставилась на нее, и коллеги, заметив это, начали хихикать.       — Это отзывы на твое выступление по радио, — сказал Уайт. — Похоже, ты заставила полыхать от гнева первую половину общественных организаций Нью-Йорка, а вторую орать от восторга.       Элизабет положила сумочку на стол и осторожно, словно он мог укусить, взяла лежащий сверху конверт.       — Девис уже видел?       — Он их и принес.       — Я думала, меня никто не слушает.       — Похоже, ты ошибалась.       Тео подошел, протянул ей кружку с кофе.       — Уверен, там не только критика, — тихо сказал он. — Я тоже слушал, и мне понравилось, как ты говорила. Мой отец всегда с уважением относился к матери. Скорее, это она гоняла его сковородкой, когда он приходил пьяным домой.       Элизабет нервно хихикнула, представив подобную картину, благодарно приняла кофе и смущенно потерла бок чашки.       — Я говорила все-таки о крайних ситуациях.       — Люди плохо различают оттенки.       От его спокойного тона и теплого взгляда стало легче. Колвин открыла письмо, прочла проклятия и пожелания от некоего мужчины сдохнуть старой девой или быть до крови проученной мужем, и смяла лист. Швырнула в мусорку.       — Хорошо, что еще не научились по радио передавать внешность, иначе я бы не смогла больше выйти на улицу.       В офис зашла Одри, наборщица из типографии.       — Элизабет! Ты молодец! — воскликнула она. — Мы с девочками целиком и полностью тебя поддерживаем. Не слушай никого и продолжай в том же духе.       Подскочила к Колвин и крепко обняла, из-за чего та чуть не пролила кофе.       — Это так хорошо, что хоть кто-то начал говорить о подобном. Мой бывший жених тоже меня бил, если ему что-то не нравилось, поэтому я сбежала в Нью-Йорк. — Заметила гору писем. — Ух ты, это все тебе?       — Там еще мешок стоит в коридоре, — сказал Уайт.       — А ну, что пишут? Можно же?       Элизабет кивнула, и Одри устроилась на ее стуле и начала разбирать корреспонденцию, напрочь забыв об основных обязанностях.       Из кабинета выглянул Девис.       — Бесс, пришла! Пулей ко мне!       — Бегу.       Колвин сунула кружку в руки Тео и на не гнущихся ногах направилась к партнеру.       Мне конец.       Эдмунд сиял как начищенный пятак. Его телефон звонил не переставая.       — Блеск! Великолепно! — воскликнул он, довольно потирая руки. — Ты не представляешь, что вчера сделала. Это же золотое дно!       Элизабет ощутила сильное желание прочистить уши.       — Ты не злишься? — изумилась она.       — Злюсь? На что?       — Мне там смерти желают.       — Брось. Пусть желают, больше ничего сделать-то не могут, — махнул рукой партнер. — Бесс, умница! — Девис порывисто обнял ее за плечи и поцеловал в макушку. — Говорить с людьми напрямую. Высказывать свои мысли. Свои. Это же элементарно, почему раньше никто не рассматривал подобную возможность?       — Я просто прочитала свою статью.       — Отклик в разы больше, чем если бы мы ее напечатали! — Эдмунд прикрыл глаза. — Акции моей радиостанции взлетели в цене в два раза. Предвижу, что уже к вечеру все более-менее серьезные конкуренты выпустят в эфир такие же программы, где ведущие начнут комментировать события в нужном ключе. Мы не должны упустить волну ажиотажа. — Он бросился к столу, достал лист из папки, вернулся и вручил его Элизабет. — Я не прошу выступать каждый день, понимаю, это сложно, но понедельник, четверг и воскресенье — обязательно. Здесь расписание на неделю, мы выделяем тебе час вечернего эфира, когда люди возвращаются с работы и смогут послушать в спокойной обстановке. Примерные темы рассуждений с тезисами я накидал, распиши их, потом скорректируем. Пока ничего остросоциального, так, по грани, а потом…       — Подожди, — остановила его Элизабет. — То есть все в порядке?       — Абсолютно. — Друг еще раз чмокнул ее в макушку, сел за стол и снял трубку телефона. — Эдмунд Девис, слушаю. — Несколько секунд молчания. — Да, мы полностью поддерживаем позицию нашей ведущей. Нет, она не призывает к разводам. Нет, она не подрывает устои института брака. Да, она протестантка. Нет, не замужем. Нет, не уволим. — Расплылся в улыбке. — Да, вы тоже катитесь к черту.       Положил трубку.       — Это кто?       — Кто-то из консервативных конгрессменов. Не переживай, черная слава тоже слава. — Он сел за стол. — Никогда не оправдывайся и не извиняйся, это сразу показывает, что ты в слабой позиции, особенно если уверена в своей правоте. Ты не сказала ничего неправильного.       — Саймон другого мнения.       — Он тебе что-то говорил вчера?       — Мы немного поспорили.       — Если ему что-то не нравится, он может собирать вещи и искать другую работу. Я никому не позволю портить настроение моей лучшей сотруднице.       Его слова буквально омыли бальзамом исстрадавшееся сердце Элизабет. Она подошла к партнеру со спины и порывисто обняла.       — Спасибо, Эдди.       Он похлопал ее по руке.       — Я знал, что ты станешь известной, Бесс. Но чтобы так быстро — это редкая удача. Такими людьми не разбрасываются.       Элизабет положила подбородок ему на макушку.       — Девис.       — М?       — Я рада, что встретила тебя.       Партнер на миг напрягся, а потом рассмеялся.       — Ну, еще бы, чтобы мы делали друг без друга, Бесс? Умирали бы со скуки.       — О да, это факт.       И она еще раз крепко его обняла.       С того дня все изменилось. Работа в газете постепенно отходила на второй план: Колвин приходилось все больше времени уделять подготовке к выступлениям на радио. Она часами сидела в библиотеке и архиве, штудировала книги, встречалась с разными экспертами, и все для того, чтобы иметь возможность составить свое мнение по любой теме и донести его до слушателей. Подключился Хобард, стал помогать с редактурой сценария и формулированием мыслей, и под его руководством дело пошло гораздо бодрее.       Из-за нагрузки расследование убийства Девисов и дело «подвала» встали. У нее физически не находилось сил заниматься чем-то помимо работы. Порой, возвращаясь домой и падая без сил на кровать, она ощущала себя букашкой, выпитой до дна заманившим ее в паутину пауком. И это ощущение было отвратительным.       Однако усилия окупались, популярность росла. Каждый день Колвин поступали десятки писем с откликами, их число росло от программы к программе. Кто-то поддерживал, кто-то осуждал, некоторые спорили, кто-то откровенно оскорблял, и с последним было сложнее всего. Каждое письмо находило отклик в душе, но негатив переварить было сложно, и Колвин в очередной раз убедилась, что словами ранить можно даже сильнее, чем делом. Многие высказывались о ней нелицеприятно, высмеивали, строили теории о жизни и личности, порой откровенно гадкие. Особенно ей доставалось за высказывания о семейной жизни. Если бы не поддержка Девиса, наверно, Элизабет не выдержала бы общественного прессинга.       Источником еще одной проблемы, которую, увы, решить было невозможно, оказался Хобард. Теперь перед каждым выступлением Элизабет отправляла ему подготовленный текст, а накануне выпуска приезжала в офис, и они обсуждали необходимые поправки. И в ходе них Хобард частенько отметал ее видение ситуации или проблемы и предлагал свое. Конечно, Колвин пыталась спорить, но его доводы были столь логичными и обоснованными, а авторитет непоколебимым, что она невольно соглашалась, ведь опровергнуть его было почти невозможно. Это раздражало, злило, а еще больше выводило из себя то, что даже Эдмунд помочь не мог. Без одобрения Хобарда его газета перестала бы существовать.       Несмотря на открывающиеся карьерные перспективы, Элизабет казалось, что на шее медленно стягивается удавка. Все чаще она чувствовала себя загнанной в угол кошкой, что пытается спастись и бьется из стороны в сторону, не в силах найти выхода. Не того она ждала от журналистики, совершенно не того. Будущее вновь казалось зыбким и неопределенным, хотя казалось бы, вот оно, то, чего Элизабет хотела и к чему стремилась. Но радости не было. Только пустота и усталость.       Естественно, душевное состояние сказалось на работе. И в очередной раз, когда Колвин пришла к Хобарду, журналист вместо того, чтобы остаться, как обычно, за столом, встретил девушку у дверей и, взяв за руку, усадил на диван.       — Я прочел последний сценарий и скажу, что несколько удивлен. Обычно ты пишешь гораздо острее и четче высказываешь свою позицию. Что случилось?       Элизабет смутилась и попыталась выкрутиться, объясняя, что тема сложная, а она недостаточно подготовлена. На это Хобард покровительственно усмехнулся.       — Послушай меня, дорогая. Все, что ты скажешь по радио, будет правдой просто потому, что это радио. Люди не склонны проверять информацию, а у многих и нет для этого возможности. Ты и твои слова — единственный источник знаний для них.       — Это возлагает на меня огромную ответственность.       — Именно поэтому быть журналистом тяжело и вместе с тем очень почетно. Мы побуждаем людей на поступки, указываем им, куда следует идти. Америка началась с газет: наши предшественники первыми заговорили о необходимости отделения от британской короны. Да, с тобой могут не соглашаться — некоторые, но это не изменит того, что для большинства твои слова станут непререкаемой истиной. Чем больше критикуют, значит, тем более популярной ты становишься, и твои слова приобретают все больший вес. Критика будет всегда и у всех, нельзя, чтобы она начала руководить твоей жизнью.       — Я никогда не получала обратную связь в таком количестве, — сказала Элизабет, отводя взгляд. — Для меня это шок.       — Быть публичной личностью тяжело, на такое способен не каждый. Тебе придется научиться выдерживать огромный прессинг, потому что скоро к обычным людям присоединятся общественные организации и уже их журналисты. Со статьей о «подвале» тебя прикрыл Девис и принял на себя основную волну реакции, теперь же, Элизабет, нужно будет справляться самой. Мы сможем лишь поддержать.       Она кивнула.       — Не ожидала, что у популярности такая обратная сторона.       — У всего есть своя цена, и порой совсем не та, на которую соглашался изначально, — сказал Хобард. — Радио позволяет людям слышать твой голос, создает иллюзию, что вы близки, и потому твои слова легче достигают их сердец. Ты справишься, я знаю. — Он похлопал ее по плечу. — Давай еще раз пройдемся по сценарию и поправим его уже без оглядки, кто что скажет.       Элизабет сдержанно улыбнулась ему.       — Спасибо.       — Я всегда поддерживаю молодые таланты, а ты определенно к ним относишься.       Похвала должна была порадовать, но оставила лишь неясную тревогу.       — Вы слишком добры.       Журналист махнул рукой, словно отгонял муху.       — Полно. К доброте мое отношение не имеет никакого отношения, Элизабет. Я просто люблю, когда люди хорошо делают свою работу.       Он выглядел, как добрый дядюшка, который искренне печется о ней. Она не обольщалась — так будет ровно до тех пор, пока пишет нужные ему вещи. А что с ней станет, если восстанет и выйдет из-под контроля, представить было легко.       Домой Элизабет вернулась выжатая как лимон. Швырнула сумочку в угол, сорвала с себя одежду и, не думая, помнется или нет, кинула на стул. Холодный душ покоя не принес, лишь облегчение от жары, и Элизабет залезла в кровать с твердым намерением уснуть и хотя бы на ночь забыть обо всем.       Через час поняла, что бесполезно. Сон не шел, воздух из открытого окна, несмотря на ночь, казался неприятным и жарким. Поборовшись с собой еще немного, Элизабет сдалась, встала и полезла в шкаф. Достала из дальнего угла рубашку Витто, прижала к себе и вернулась обратно в постель.       Сколько раз обещала себе ее выбросить — и вот опять тянусь к ней, как к единственному спасению.       Последние дни она часто вспоминала Витторио и даже немного жалела, что тогда, в Лос-Анджелесе, не заговорила. Но тут же обрывала себя: от этого стало бы только хуже. У девушки была цель, для достижения которой жизненно необходимо поддерживать хорошие отношения с Девисом, а возобновление связи с Витторио поставит крест на ней как на журналисте. Отказаться от мести за детей и более-менее спокойной жизни ради любви, которая, возможно, увянет через несколько лет? Нет, она не настолько безумна.       Элизабет погладила рубашку. Уткнулась в нее, пытаясь почувствовать уже давно исчезнувший запах — одеколон, смешанный с табаком. Пропустила между пальцев ткань. Мысли о Витто затопили сознание: обрывки воспоминаний, образы, ощущения.       Мечты. Что бы ни происходило в реальной жизни, их у нее не отнять, они ничего не изменят и не испортят. Элизабет закрыла глаза.       Сначала она представляла, что Витто рядом, гладит по руке, плечу, спине. Успокаивает, говорит, что все будет хорошо. Как наяву девушка видела его в домашней одежде, с немного растрепанными волосами, и она нежно целует его в щеку. Опускает руки на плечи, мнет, и мужчина довольно вздыхает. От этих фантазий Элизабет стало приятно, она позволила себе отпустить реальность и погрузиться в них с головой.       Забралась к Витторио на колени, пригрелась в крепких объятиях, улыбнулась, когда мужчина поцеловал в затылок. Коснулся чувствительного места за ухом, щеки, шеи. Прикусил мочку. Рука скользнула по бедру.       Внутри разлилось напряжение, огонь побежал по венам, кожа будто стала тонкой, как папирус, и очень чувствительной. Девушка вцепилась в рубашку, завернулась в нее, покаталась по кровати с бока на бок, пытаясь унять проснувшийся «голод» тела. Распахнула глаза, прогоняя наваждение, и поняла, что хочется продолжить. Продолжить мечтать о том, чего больше не случится.       Я… не должна…       Это состояние бывало уже не раз, и обычно удавалось его подавить — но не сегодня. Сегодня искушение оказалось слишком велико.       Яркие, безумные, похотливые картинки. Напряжение, которое требовало выхода.       Хоть какого-нибудь.       Однажды во время возни в постели перед сном Витторио спросил, касалась ли когда-нибудь Элизабет себя сама. Сначала она не поняла, потом покраснела и стукнула его по плечу, назвав развратником. Он посмеялся, а потом взял ее ладонь и начал учить, шепча на ухо комплименты. Выдержала девушка недолго, отпихнула любовника и спряталась под одеяло. Но сейчас, сейчас…       Холодея от стыда и в то же время находя в этом извращенное удовольствие, Элизабет погладила себя по шее и ключицам так, как если бы ее рука была рукой Витторио. Кожа тут же покрылась мурашками, в низу живота неприятно заныло. Облизнув губы, она вновь провела ладонью по тем же местам, потом еще и еще, и с каждой секундой волнующее щекочущее ощущение становилось все сильнее, а здравый смысл ослабевал. Пальцы скользнули ниже, очертили край выреза ночной рубашки. Спустили бретельку.       Витто нравилось играть с ее грудью. Нравился размер, легко помещавшийся в его ладони, и твердость сосков. Нравилось, как Элизабет краснела, когда он касался их губами или языком. И ахала, если слабо прикусывал.       Дыхание сбилось. Ладонь накрыла мягкий холмик, и, поколебавшись, девушка сжала пальцы.       Это было приятно. Очень приятно.       Она и сейчас слышала его хриплый голос и повторяла те движения, что и тогда. Представляла, что он рядом и смотрит на нее, забавляясь ее бесстыдством и отчаянной нуждой.       Удовольствие росло, затмевая собой все, между ног стало тяжело и влажно. Элизабет металась по постели, кусала ткань рубашки, сжимала грудь одной рукой, а второй гладила живот. Все ниже и ниже.       «Раздвинь ножки», — услышала будто наяву тихий приказ.       В тот раз она не смогла справиться со стыдом, и Витторио минут пять не мог достать девушку из-под одеяла.       Теперь же подчинилась. Прикусила губы, засомневалась, но не остановилась. Ладонь накрыла лоно, потерла.       Тело дернулось от острых, новых ощущений, буквально взорвавших сознание.       До этого всегда, когда Элизабет касались там, она сжималась и не чувствовала ничего, кроме смирения. Обычно это был сигнал, что скоро в нее войдут, и придется терпеть. Даже прикосновения Витто не дарили удовольствия, хотя он был мягок и нежен, но Элизабет больше нравилось, когда он ласкал другие ее места, прикладывала все усилия, чтобы незаметно переключить внимание любовника.       А теперь не могла остановиться. Повторяла все то, что Витторио делал с ней, мотала головой и тихо стонала, представляя его пальцы вместо своих.       — Витто.       Губы горели, ей хотелось, чтобы он поцеловал ее.       — Витто.       Полустон-полувсхлип. Стук сердца в ушах, томление внизу, текущий по коже пот. Движения все быстрее и резче. Показалось, она услышала усмешку Витторио, понимавшего, что этого недостаточно. Что ей нужно чувствовать все его тело, его тяжесть, жар, напряжение, слышать запах, сбившееся дыхание, и Элизабет представляла — как можно подробнее, точнее, и что-то странное творилось с ней.       Удовольствие становилось все ярче, сознание гасло, а пальцы двигались будто сами. Внутри Элизабет закручивалась пружина, быстрее, сильнее. Еще немного, напряжение станет невозможно сдерживать, и она распрямится.       Девушка не знала, что будет потом.       Мир окончательно исчез, остались только нарастающие ощущения.       Невыносимо прекрасные.       Необъяснимо желанные.       Сводящие с ума.       Еще немного.       Еще…       Ее накрыло такое удовольствие, что на миг Элизабет потеряла сознание. Или перестала осознавать, где она и что делает. Просто стало невыносимо хорошо, и девушка без сил распласталась на постели, пытаясь перевести дыхание и проморгаться от хлынувших слез. Тело подрагивало, а между бедер было так горячо и мокро, что воздух комнаты казался прохладным.       — Что… это?       Маховик раскручивался все сильнее. Новости о приюте множились, мистер Хоман все чаще мелькал на страницах газет, особенно «Сан Ньюз», щедро раздавал интервью, фотографировался с Харрисом и вел вполне себе успешную пиар-кампанию. Элизабет, наблюдавшая за этим со стороны, испытывала смешанные чувства удовлетворения и раздражения и потому с нетерпением ждала, когда можно будет перейти к «активным действиям». Дарья уже стала своей в среде девушек, поразительно быстро завоевав там принятие и уважение, Мэри накрепко связала свое имя с авиаклубом, а Джейсон, судя по его реакции на усмешки и подколки Колвин, был на грани взрыва.       Все складывалось как нельзя лучше, но Девис пока не давал отмашки действовать. Вместо этого он продолжал вкладываться в развитие радиостанции и требовал, чтобы Элизабет уделяла этой работе львиную долю времени.       — Думаю, пришло время провести интервью в прямом эфире.       — Прости?       — Я договорился с несколькими общественными деятелями. Они согласились. Первое интервью через три дня.       В немом шоке Колвин посмотрела на него.       — Три дня?! Я не успею подготовиться, у меня и так в пятницу выступление и две статьи в разработке.       — Отдай их Уайту. Сосредоточься на радио. — По знаку шефа стоявший рядом с Девисом Тео передал Элизабет толстенную папку. — Здесь вся необходимая информация для интервью. Если нужно будет что-то проверить или потребуются дополнительные сведения, скажи мне или Абботу.       — Девис! — Она вскочила. — Я журналист, а не ведущая! Не буду никому передавать никакие статьи, я сама их закончу.       — Бесс, — сказал Эдмунд почти нежно, — ты не понимаешь. Газеты — это, конечно, хорошо, но будущее за радио. Это та же журналистика, только в другом формате, и выгоднее развиваться там, тем более что твои программы уже намного популярнее статей, уж прости.       Слова Девиса звучали логично, но Элизабет казалось, что друг отвернулся от нее. Она снова посмотрела на папку.       — Я привыкла сама искать и проверять информацию, — процедила Колвин.       — Так быстрее. Планируется увеличить количество твоих выходов в эфир, у тебя не останется на это времени.       — То есть я должна верить на слово тому, кто подготовил это все, озвучивать от своего имени, а потом разгребать последствия?       — Ты не веришь Тео?       — Ты прекрасно понял, что я имела в виду. — Она ударила ладонью по столу. — Девис, если я перестаю успевать готовить к эфиру данные самостоятельно, то становлюсь зависимой от помощников. Мне это не нравится.       — Помощники — это нормально, особенно для тех, кто уже достиг чего-то в карьере. За тебя теперь должны бегать другие, — сложил руки на груди Эдмунд. — Я уважаю твое стремление к независимости, но это неправильно. Твое время слишком дорого, чтобы тратить его на сидение в архивах и беготню по городу.       Она сжала зубы.       — То есть выбора у меня нет?       — Я повышу тебе зарплату.       Элизабет посмотрела на Тео. Тот ответил сочувствующим взглядом.       — Мы еще вернемся к этому разговору.       Девис просиял.       — Конечно, Бесс. Как скажешь. — Он пригладил волосы. — Готовься пока к интервью. Я скажу, чтобы тебя не отвлекали.       Когда он ушел, Элизабет без сил села обратно, чувствуя полное опустошение. Потянулась к сигаретам, прикидывая, выйти на улицу или все же пренебречь тонким душевным состоянием коллег и закурить здесь.       — Тебе принести кофе? — спросил Тео.       Она подняла на него взгляд и грустно улыбнулась.       — Буду очень благодарна.       Встала и выглянула в окно. Машины, которая следила за ней утром, не было.       Охватила злость.       Пора с этим разобраться.