Вечера вулканской культуры

— Спок, я подумал, — сказал Джим, доставая шахматный набор, — что мне достаточно медитаций. Пожалуй, я к ним не способен. Спок подошел к Джиму, отнял у него шахматы и заключил его в объятие. — Джим, то, что вчера ты попал в переживание какого-то болезненного события — каким бы оно ни казалось страшным — как раз показатель того, что ты способен. Джим из объятий вывернулся: сегодня он не хотел близости. Он толком ничего сегодня не хотел, кроме как перестать думать о вчерашнем опыте, но удавалось это не особо хорошо: на поверхность то и дело всплывали дурманящие голову воспоминания и мешали сосредотачиваться на работе. И уж тем более он не хотел продолжения медитаций — кто знает, куда занесет его в этот раз, если он снова позволит себе отпустить контроль. — Тогда я не хочу продолжать, — упрямо сказал он и посмотрел на Спока. — Джим, сядь. Спок говорил своим обычным тоном, но что-то было в его голосе, что Джим послушно опустился на кровать. Спок сел рядом с ним: — И послушай меня. Ты вчера смог дотронуться до того, что вулканцы называют барьерами на пути к kat’ra, к твоей сущности. Это такие области сознания, в которых заперты глубинные переживания и чувства. Вулканцев учат справляться с ними самостоятельно, но первые несколько раз наставник в обязательном порядке ходит в медитацию вместе с учеником, чтобы показать ему принципы внутренней работы с сознанием. Я не предполагал, что уже на третий раз ты сможешь пройти так глубоко — в противном случае я бы пошел с тобой еще вчера и помог справиться с этим. — Уже неважно. Я не хочу продолжать дальше — и не уверен, что твое присутствие что-то изменило бы. Я не желаю, чтобы кто-то — даже ты — видел это. И уж тем более не желаю возвращаться туда снова. — Никогда бы не подумал, что ты можешь бояться боли, — сказал Спок чуть погодя. Это был довольно рискованный шаг с его стороны: он не любил и не умел манипулировать эмоциями других существ, но и оставить Джима в том состоянии, в котором он находился, Спок себе позволить не мог. Весь сегодняшний день он ловил по их брачной связи полузадушенные горечь, вину и злость, постепенно переходящие в апатию. Джим повелся на провокацию, но не совсем так, как хотел того Спок. — Я не боюсь своей боли, — зарычал Джим, уязвленный, — это моя боль, это мое напоминание, и я не хочу избавляться от нее. — В вулканском мире не принято избавляться от травмирующих событий или забывать их. Мы принимаем их, принимаем их уроки и позволяем событию стать частью нас. Она все еще будет с тобой, но сейчас, блокируя ее, ты позволяешь ей контролировать тебя вместо того, чтобы заставить ее служить тебе. — Даже если так, я все равно не желаю. — Джим. Ты вчера затронул это, и теперь необходимо его пройти. Ты доверил мне вести себя внутрь твоего разума, подобно тому, как я доверил тебе вести меня в неизвестные миры. И подобно тому, как я подчиняюсь твоим приказам, ты можешь подчиниться моим. Спок говорил размеренно и мягко, и это успокаивало Джима. Неприятие постепенно отступало, но какая-то часть его существа все ещё противилась этой идее. Он не привык уступать первенство, но он действительно сам попросил Спока, тем самым вручив ему контроль. Теперь оставалось только пожинать плоды своего решения: вулканское упрямство было широко известно. — Ладно, — прикрыв глаза, побежденно сказал Джим. — Что мы будем делать? — Позволь мне провести тебя внутрь твоего сознания. Позволь мне сопровождать тебя на этом пути. Позволь мне увидеть то, что видишь ты, позволь мне касаться твоих мыслей и чувств. Спок мягко коснулся пси-точек Джима, ещё не инициируя мелдинг. Он проник в его разум только после того, как Джим закрыл глаза и произнес: — Позволяю. И без промедления, без подготовки и плавного входа они оказались на земле, покрытой сгнившей растительной массой. Тарсус IV. Джим узнал бы эту землю из тысяч. Джим узнал бы этот запах — сладкий, противный запах гнили — из миллионов. Он изо всех сил рванулся обратно, вверх, но Спок удержал его. Свинцовое низкое небо сомкнулось над их головами, и воспоминание ожило. Вперед, до самого горизонта, простиралось умершее поле. Джим не хотел оборачиваться; он знал, что именно находится за его спиной. Казалось, если не шевелиться самому и не позволять шевелиться Споку, то и время застынет, не пойдет своим чередом, и ничего не случится. Скрип ступенек за спиной прозвучал как выстрел. Джим вздрогнул и против воли обернулся. Типовой дом грязно-серого от копоти цвета: в самом начале ещё выжигали поля в надежде, что грибок не перекинется дальше. Но Джим знал, что это его дом. Скрип ступенек не прекращался, как будто внутрь заходила толпа людей. — Джимми, беги, Джи!.. — истошный женский крик оглушил и резко оборвался. Сильно истощенный подросток с тусклыми волосами показался в окне, выбил его с недюжинной силой, спрыгнул и побежал влево, туда, где виднелась лесопосадка. Фазерные лучи прорезали тяжёлый, едкий воздух, и подросток запетлял по полю, как заяц, чудом не поскальзываясь на сгнившей пшенице. Трое мужчин в военной форме выскочили из дома и понеслись вслед за мальчиком, время от времени давая фазерные залпы. Судя по цвету луча, били на поражение. Когда подросток скрылся из виду, и преследователи опустили оружие, Спок что-то сделал, и воспоминание застыло, как будто оказалось заключено в стекло. — Джим, — сказал он мягко, — нам нужно пойти глубже в это. Ты блокируешь боль, а её необходимо прожить. Лицо Джима было застывшей маской. — Я не могу. Я не знаю, как, — он вцепился в руку Спока. — Не заставляй меня, Спок, ты же видишь это! — Джим, пойдём. Пойдём в этот дом. Спок потянул его в сторону дома, одновременно запуская воспоминание с начала. Скрип ступеней прозвучал как выстрел. — Вас предписано уничтожить во имя выживания колонии. Мать Джима, красивая ещё женщина лет тридцати, закрывала собой проход в комнату, где прятался Джим-ребенок. Ее руки судорожно сжимали косяки, на изможденном лице застыло отчаянное выражение. — Джимми, беги! Джи… Она упала, как срезанный колос, когда в неё ударило сразу два фазерных луча. Золотые волосы разметались по тёмному полу. — Мама! — Джим-взрослый бросился к ней, забыв обо всем, и упал на колени, дотрагиваясь до её волос. — Мама! Повинуясь воле Спока, воспоминание застыло снова, Джим-подросток завис в середине прыжка. Джим-взрослый даже не заметил этого: он смотрел в открытые глаза матери, из которых уходила жизнь. — Мама, нет! Мама… Боль захлестнула его как-то вдруг, накатилась волной, и он мелко задрожал, пытаясь отогнать её. Сзади прижался Спок, руки легли на его плечи. — Пусти себя, Джим, она не сломит тебя. Я помогу, только позволь мне помочь. Джим мелко кивнул: он чувствовал, что больше не может сопротивляться, как будто силы покинули его разом. Он глубоко, с присвистом, вдохнул и низко завыл. Не зная, не умея выражать боли, он выл, как раненый зверь, и трогал холодное лицо мамы. Спок держал его, не давая согнуть спины, все то время, что необходимо было Джиму. Душа его рвалась от сочувствия и невозможности забрать это страдание себе. Он мог только отдавать Джиму свою любовь и силу, всю, что только была в нем. Неясно было, сколько прошло времени прежде, чем Джим затих. Спок ослабил хватку, и Джим чуть завозился в его руках. — Я так виноват перед ней, Спок, так виноват, — прошептал Джим и посмотрел на распростертое тело перед ним. — Прости меня, мам. Я должен был защитить тебя. Я должен был слушать тебя. Я должен был беречь тебя — а вместо этого ты спасла меня. Внезапно мир вокруг Джима и Спока изменился, и они оказались в пустоте, белой и словно немного поблескивающей. Джим потерянно заозирался, все ещё не выпуская руки Спока, который застыл чуть позади него. Из пустоты вышагнула мать, такой, какой Джим помнил её — бесконечно красивой. — Джимми, — сказала она ласково, — Джимми, тебе не за что просить прощения. Я счастлива, что ты жив. — Мама, — прошептал Джим и утер слезы предплечьем. — Мама! Он бросился к ней и обнял. И она подняла руки и обняла его в ответ. — Я люблю тебя, Джимми. Мой Джимми. Джим только вцепился в неё крепче. От матери исходило тепло, такое, какого он не чувствовал с самой ее смерти, и Джим сейчас заново узнавал и ощущал его. Он жадно дышал ей, он не знал, как сможет отпустить ее снова. Ему надо было столько всего сказать ей, что он не знал, с чего начать. — Мама… — тихо прошептал он и почувствовал, что объятие стало еще крепче. — Мама, я так скучал по тебе. Я скучаю по тебе каждый день. Я не мог попрощаться с тобой. Мама, это было так больно. Мама прижала его к себе, опустилась вместе с ним на пол — или то, что можно было принять здесь за пол — и погладила по голове. — Джим, я всегда с тобой. Я прямо здесь, в твоем сердце, и ты всегда, всегда можешь прийти ко мне. Джим поднял голову и посмотрел в ее яркие глаза с острым пониманием: — Ты внутри меня. Ты — воплощение моей любви к ней, но это же все еще я, верно? — Почти верно, сынок, — сказала она и улыбнулась, — только я еще и воплощение ее любви к тебе. И поэтому я говорю: я прощаю тебя. Джим всхлипнул как-то громко, беспомощно, совсем по-детски, и повторил: — Я прощаю себя. — Я разрешаю тебе чувствовать боль и слабость. — Я разрешаю себе чувствовать, — прошептал он и вдруг улыбнулся, — мама, я разрешаю себе чувствовать! О… о Боже. Он огляделся вокруг, заново осознавая место, в котором они находились, посмотрел на Спока, неподвижно застывшего в паре шагов от них, потом еще раз посмотрел на маму… Он начинал чувствовать в себе кипучую силу; хотелось встать и бежать, бежать по бескрайнему простору, хотелось касаться этих странных опалесцирующих стен. Но для этого надо было отпустить маму, вдруг понял он. Он виновато посмотрел на нее, но она только кивнула: — Иди, Джим. Я всегда здесь, и теперь ты знаешь сюда дорогу. Джим неуверенно встал, отошел к одной из стен и дотронулся до нее. Она была мягкой и обволакивающей, она была… Родной. Джим обернулся к Споку: — Где мы, Спок? Что это за место? Я никогда не чувствовал себя более дома, чем сейчас. — Это твоя kat'ra, Джим, — и Спок действительно широко улыбнулся, — это она. Но нам пора возвращаться в реальность. Джим кивнул и взял его за руку. Истощенный переживаниями, он уснул почти сразу, но проснулся посреди ночи. Толкнул Спока: — Спок! Спок! Спок сонно завозился и открыл один глаз: — Что, Джим? — Я понял: мы долетим до Земли, и мне срочно надо в Йосемити! Мне нужно залезть на гору! — О, помоги мне Сурак, — проворчал Спок и закрыл глаз. — Спи, завтра решим.