разбиваясь о холод твоих глаз.

      В раздевалке Аня всегда обнимала Сашу при встрече, оставляя на её щеке невесомое прикосновение губ. Саша властно руками скользила по чужой спине, уверенным жестом притягивала Аню ближе, зарывалась носом в её волосах, от которых всегда пахло чертовой весной и цветущей сиренью — до одури обожая этот запах, Саша ненавидела то, что ей приходится с Аней соперничать. Они менялись на пьедестале часто, но только Аня брала и бронзу, и серебро, и золото, а у Саши стабильно отсутствовали победы и вместе с ними душевное спокойствие. Аня была готова Саше отдать все свои медали до последней, была готова убеждать её в том, что это всё чертова несправедливость судейства, убаюкивая в объятиях после очередного неудачного награждения. Саша не была готова к жертвам, потому что по жизни она привыкла только брать — самое лучшее, самое важное и самое ценное.

Из-за невозможности делать это на льду, Саша Аню разбирала по кусочкам; медленно, отчаянно, старательно и с бешеным трепетом на кончиках пальцев.

      Аня приносила Саше термос с чаем, потому что у неё вечно холодные руки и текущий от льдистой свежести нос; Саша приносила Ане разбитые колени, сдержанные под рёбрами слезы и безмолвные просьбы о помощи. И Аня терпеливо латала производственные ранения своего стойкого бойца, позволяла её неказистой слабости выбираться наружу и выливаться из глаз морской солью, оставаясь при этом острой необходимостью — Саша приходила к ней иногда даже для того, чтобы пожаловаться на везучесть самой Ани. Её слова в такие моменты обжигали, но Аня знала, что всё это не со зла, а просто из-за неумения переживать обиду внутри.

Анина любовь Сашу исцеляла, давая гораздо больше, чем можно себе представить; она ежесекундно вселяла надежду на то, что после каждого конца совершенно точно будет новое начало, а за неудачным стартом обязательно последует тот, что принесёт долгожданную победу.

      Саша всегда целовала Аню жадно, зажимая её в углу — она не давала выбора, понимая, что Ане он точно не нужен. Даже если бы выбор был, раз за разом у Ани в приоритете только один вариант: впитывать всё, что даёт ей Саша, совершенно всё, до малейшего остатка. Аня всегда трепетала в руках Саши; у неё дрожали колени, к чертям сбивался пульс и терялась устойчивая уверенность в собственных силах; сил сопротивляться Саше у неё никогда не было, и вряд ли им суждено появиться. Аня никогда не умоляла вслух — Сашина проницательность была удивительной. Она выучила Аню настолько хорошо и дотошно, что без малейшего труда до каждой мелочи воспроизводила созвездия из её родинок на спине. Из раза в раз Саша пальцами пересчитывала выпирающие позвонки, мучила Аню, томя её в сладостном ожидании ласк. Её податливое и идеальное тело всегда привлекало; несмотря на то, что весили они приблизительно одинаково, Аня всегда казалась более хрупкой оттого, что процентное соотношение мышечной массы у неё было ниже Сашиного. Саша была ходячей скульптурой, по ней только статуи делать и изучать анатомию — Аня в какой-то мере завидовала, но знала, что всё это тело полностью и беспрекословно ее.       Они по очереди обжигали друг друга — Саша холодной нежностью своих ладоней, а Аня жаром терпких поцелуев с привкусом вишневой жевачки.       Аня была про хрупкость плеч, хороводы у пылающего кострового пламени и жалобно тонкий, но красивый звук скрипки — она крайне органично сочетала в себе всю ту духовную красоту, что описывали классики девятнадцатого века. Аня, входя осторожно и после разрешения, заполняла помещение сладкими духами и приторными улыбками, сияющими отблесками бездонных карих глаз и завораживающим изяществом отточенных движений. Аня смеялась звонко и заразительно, почти нараспев говорила, играя переливами звуков, осаждалась полупрозрачной шалью эха под потолком. Аня, кажется, совершенно не умела врать и не употребляла в речи бранных слов — по крайней мере, не была за этим замечена. Аня уступчивая и всегда старалась найти компромисс, Аня самоотверженная и первой принимала даже самую тяжёлую вину. Аня носила легкие полупрозрачные ткани, в растерянности поджимала губы и часто моргала, перед тем, как расплакаться.

      Саша была про другое.

      Саша была про жёсткость нрава, ведьминский полночный шабаш и тяжёлую музыку бас-гитары, от которой в ушах появлялись звуковые искажения. Саша выламывала все двери с ноги, обволакивала пряностью парфюма и искренне почти не улыбалась, потому что всегда искала для этого повод. Саша убивала мертвым холодом зелёных глаз, ими же и заманивая утопающих в океан. Саша говорила чётко и в какой-то мере резко, но всё равно туманила разум грудным тембром голоса. Саша двигалась отточенно, как и Аня, но при этом избавляла свои движения от изящества, намеренно придавая им спортивной строгости. Саша на тренировках — концентрат льдистой сдержанности и отчуждения, грубых, но метких высказываний и нескончаемых попыток взлететь на луну.       Сашина гордость раз за разом осыпалась к худым ногам, стоило Ане позвать ее по имени и тёплыми ладонями обхватить лицо.

А всё потому, что Аня никогда не позволяла ей разбиться.

      Саше нравилось падать в её надёжные объятия и укрываться в них от всего света, находить в собственном небольшом вакууме необходимый покой и умиротворение. В моменты их близости Саша забывала обо всём на свете, ощущая интимность и уникальность каждого прикосновения. Только Аня давала ей знать, что по-настоящему ценила её. В полутонах моргающей и противно жужжащей лампочки в коридоре «Хрустального» Аня выслушивала Сашины жалобы на отстранённость мамы, сидя на коленях перед ней и растирая разогревающей мазью подвернутую на одном из квадов ногу. Саша нетерпеливо ерзала на лавке, желая поскорее притянуть Аню к себе, усадить на колени и почувствовать тяжесть её тела; оно согревало и исцеляло куда лучше любых мазей.       Они никогда не обсуждали того, что происходило, не давали друг другу прозвищ и никакой конкретики — когда Аня ласково звала Сашу Шусей или Шуськой, она сверлила её серьёзным взглядом и морозилась, потому что не видела необходимости сокращать и без того короткую форму имени. У Ани жалобно щемило в груди от того, с какими улыбающимися глазами Саша переглядывалась с Марком на поклонах или раскатке, но она глотала удушающие слезы и лишь крепче сжимала чужую руку, чтобы не упустить — ускользнет ведь легко; Саша призрачная, акварельная, и никогда всецело ей не принадлежащая. Физически близкая, она старательно выстраивала вокруг себя стены, не давая Ане прикоснуться только к оголённой и измотанной душе.       После завершения олимпийских игр в Пекине Саша не пришла к Ане — ни после прокатов, ни вечером, ни ночью. Сначала Саша переночевала у Камилы — в соседнем номере Аня четко слышала, как они перешептывались о чём-то своем. Аня слушала с упоением, внимательно, но не могла разобрать слов, как бы сильно ни старалась. Сашин голос колокольным перезвоном стучал в висках, назойливо тянул внизу живота и заставлял сворачиваться в жалкий комочек. На просторной кровати Ане было чертовски холодно даже под двумя одеялами; этот холод, пожирающий изнутри, не давал и секунды покоя. Кажется, Аня даже плакала, и это вовсе не та реакция, которую всё ожидают от новой олимпийской чемпионки — ее щеки были влажными на утро, когда их будили, и это помогло понять, что одинокая ночь не прошла бесследно. Без Саши было непривычно и отвратительно тяжело, но оставалась надежда на предстоящее награждение.