разбиваясь о холод твоих глаз.

      Аня внимательно смотрит на трибуны, словно кого-то выискивая среди возбуждённой толпы, лёгкой улыбкой одаривает тренерский штаб и старательно закусывает щеки, чтобы почувствовать отрезвляющую боль. Аня до безумия отчаянно цепляется глазами за Сашу, словно извиняясь перед ней за свою победу, и не может спокойно принимать то, что ещё ни разу не получила ответный взгляд. Саша стоит недалеко от неё, буквально в полуметре, и они почти соприкасаются локтями. Одновременно с этим их разделяет пропасть размером с Марианскую впадину; Ане от этого на стенку лезть хочется, и никакие медали становятся не нужны. С другой стороны стоит Каори — она выглядит единственной по-настоящему счастливой, несмотря на то, что в тройке ей досталось замыкающее место. Время тянется неумолимо долго, и Ане в голову начинают приходить совершенно бредовые мысли. Ей кажется, что стоило намеренно падать, как только появился малейший отрыв; Аня была готова не попасть даже в призеров, лишь бы у Саши скулы от улыбки сводило. Но она отчего-то раньше об этом не подумала. Всегда незаметная и тихая, Аня кропотливо вырабатывала свою программу, отчищая её до блеска. Аня никогда не гналась за баллами, не стремилась переполнить полки медалями и совершенно точно не планировала хвастаться кубками. На Аню никогда не делали ставок, как бы плохо это ни звучало; что ещё хуже — она постепенно к этому привыкла и перестала верить в то, что среди высокой конкуренции может брать золото. Победа в Пекине была для неё роковой и ненужной; совершенно точно в прессе ещё не раз поднимется вопрос о том, насколько хороши были Саша и Камила, и как невероятно повезло Ане. Аня всего этого не любила — ей было лучше с серебром или бронзой, искренней улыбкой на пьедестале и гордо поднятой головой. А ещё с Сашей.       У Саши в голове звенящая пустота, стучащая в висках и раздражающе мучительная, вызывающая головную боль. Она не решается поднимать тяжёлый взгляд зелёных глаз на Аню, потому что в этот раз ей даже поделиться нечем — ни сил, ни желания что-то говорить, ни возможности откровенничать: как-никак, они находятся под извечными прицелами камер; Саша грезила об олимпийском золоте с того момента, когда начала себя отчетливо помнить. Сашина детская мечта так нелепо разрушилась в одночасье, и всё из-за этого дурацкого тройного акселя — сделай она его чисто или хотя бы приземли, всё бы могло быть абсолютно по-другому. Аня была бы за нее точно рада, потому что Аня — неземная и внепланетная, абсолютно нереальная, всепрощающая и понимающая, но в себе амбициозная Саша не находила сил одобрять чужой успех. Она тяжело переживала глупое поражение, и на восстановление от него совершенно точно потребуется какое-то время. Аня могла бы исцелить ее быстро и качественно, лечебной мазью охлаждая разгоряченные в порывах гнева мышцы. Сразу после окончательного выставления баллов она была готова винить всех подряд в собственной неудаче, и прежде всего Аню, оказавшуюся чемпионкой крайне неожиданно для каждого. С утра на свежую голову Саше стало немного стыдно за свою истерику, но еще больше за то, что она совершенно ничего не сказала Ане, а просто бросила её наедине с удушающими мыслями и гнетущими переживаниями. Для Саши только золото было победой, все остальное — нелепый проигрыш по стечению обстоятельств. Саша все-таки скользит взглядом с Каори на Аню.       Аня все ещё смотрела на неё, но в то же время как будто сквозь — в темноте её карих глаз отчётливо стояли слезы, подгоняемые на выход немым «прости». Для новоявленной чемпионки она выглядела крайне жалкой, как казалось Саше, и отмечать ее дрожащие губы и колени было непривычно и страшно. Аня никогда не выглядела такой растерянной и виноватой после стартов, Аня прекрасно знала о Сашиной мечте, Аня поедала себя изнутри, обвиняя в том, что забрала чужие желания; Саше хотелось подойти к ней вплотную, обнять до хруста рёбер и успокоить, хотя бы раз вернув то, что постоянно брала. Но она стояла и не шевелилась, старательно натягивая на лицо равнодушную эмоцию, подчеркнутую вычурно саркастической улыбкой. Начали объявлять места, и все девушки встрепенулись, в напряжённом ожидании выслушивая диктора. Ане глаза отводить от Саши не хочется, потому что страх потерять её в огромной толпе слишком велик; Аня хочет смотреть только на Сашу, споткнуться на вручении наград и тлеющим пеплом осыпаться к её ногам — лишь бы золото отдали ей.       С высоты пьедестала смотреть непривычно; Аня едва может сдержать слезы и торопливо зовёт Сашу и Каори на свою ступень — самая высокая и почётная, она остаётся заветной мечтой каждого спортсмена. Для Ани же побывать на олимпийских играх уже приравнивалось к победе над собой и своими возможностями, гнетущими страхами. Аня цепляется за Сашину руку, ожидая, что та попросту столкнет её со ступеньки; и лучше бы так, чем то безразличие, с которым Саша холодно проигнорировала Анин жест, едва ощутимо отстраняясь в сторону. Сашино запястье жгло — но от неприязни ли? Тяжесть обстоятельств свинцовым грузом утягивала Аню на дно, но Саша ещё не до конца осознала, хочет ли тонуть вместе с ней. Награждение и конференция после него проходят быстро, в какой-то мере сумбурно. Дудаков ошивается возле Саши, постоянно что-то ей нашептывая на ухо и даже вызывая смех — не Сашин абсолютно: горький, отчаянный, с надломом. Этери и Глейхенгауз в основном с Камилой, успокаивают её и связываются с родителями, договариваясь о скорейшем отлете, потому что Валиевой нужен отдых, десять пачек успокоительного на вечер и, желательно, хороший терапевт.       Аня одна. Аня сидит ссутулившись на диванчике в каком-то из закоулков, крепко обнимает салфетницу и всё ещё не сняла коньки. Ноги не держали от слова совсем, они стали ватными и непослушными после завершения всех официальных мероприятий. Аня одна даже после победы — осознание горечью слез подкатывает к горлу, и от безысходности хочется успокаивать саму себя. Её все поздравляют, окидывают доброжелательными взглядами и снабжают радостью; Ане бы на этих эмоциях ещё несколько месяцев вывозить, но её всепоглощающая печаль добавляет в розовые очки голубых тонов — или, кажется, и вовсе стекла разбивает. Ане нужна помощь, Ане нужны люди, Ане нужен один конкретный человек, который, вероятно, больше даже общаться не захочет — Саша. Аня вспоминает, как ежесекундно была готова разбрасываться поддержкой направо и налево; Аня понимает, что люди во всём ищут выгоду, и когда она удобна, будет востребованной, а если вдруг её способности куда-то исчезают, из окружения следом за ними растворяются все друзья.       — Аня, — ладонь Жени Медведевой, неожиданно подошедшей сзади, ложится на плечо. Аня оборачивается и смотрит на неё испуганными, но усталыми глазами, словно ожидая чего-то неприятного, но заранее смирившись, — Ты чего такая кислая? И одна совсем, как брошенный щенок, — Женя садится рядом и мягко приобнимает Аню, и та моментально льнет к ней, утыкаясь в синтетическую ткань куртки.       — Мы с Сашей поссорились, — на духу выпаливает Аня, не в силах больше терпеть. Ей нужно с кем-то поговорить и поделиться, так что смысла ломать комедию и говорить о том, что всё в порядке, не было, — Ты же знаешь, как я переживаю за отношения с людьми, — старается пояснить Аня, не выдавая того, что «отношения с людьми» были довольно романтического характера, когда дело касалось Саши, — Вот и теперь это золото стало яблоком раздора, ума не приложу, что делать. Саша так расстроена серебром, Камила и вовсе не вошла в тройку, а я не рада золоту, — Женя внимательно слушает, не перебивая, и уже за это Аня ей безумно благодарна. Её присутствие успокаивает; даже вдалеке от родных, у неё остались люди, способные выручить в случае необходимости.       — Я понимаю Сашу гораздо лучше, чем тебя, но могу сказать, что злилась на Алину ровно до того момента, как она мне написала, — Женя гладит Аню по голове, распутывая её тугую причёску, облегчает головную боль, — Разговором можно многое решить, на самом деле. А сейчас, когда есть телефоны, тебе не обязательно даже смотреть ей в глаза. С этим можно разобраться позже, — Аня поднимает глаза на Женю, дёргает дрожащие уголки губ вверх и кивает, с огромной благодарностью смотря на Женю, словно та только что открыла ей глаза на существование интернета. Она моментально тянется в карман олимпийки за телефоном, разблокировывает его и чуть притормаживает, открывая диалог.       — А что писать? — наивно интересуется Аня, почему-то уверенная в том, что Женя надиктует ей сообщение для идеального примирения.       — Вот здесь я уже не помощник, извини. Это должно идти изнутри, от тебя самой, и только тогда есть шанс всё исправить. Дерзай, я вижу, что ей тоже хочется поговорить, — и Женя уходит к шумной компании фигуристов, оставляя Аню наедине с её же мыслями.

Аня, 19:58:

      «Мы ведь договаривались :(»       Это сообщение могло показаться совершенно глупым и абсолютно не содержательным любому, кто не знал подробностей их взаимоотношений — то есть, каждому, кроме самих девочек. Саша, увидев его, пропустила вдох. Настолько сильно погрузить её в воспоминания могла только Аня, знавшая её вдоль и поперёк.       Дело было на летних сборах под Москвой, лет пять назад, если не больше — Саше и Ане на тот момент точно было лет по тринадцать. Лучшего варианта, чем две недели без родителей и почти без контроля взрослых, посвящённые спорту, отдыху и общению, и не придумаешь. Аня с Сашей вроде бы были со всеми вместе, но при этом держались особняком, раз за разом придумывая себе новые развлечения. Аня умела гадать и вызывать пиковую даму, и Саше до дрожи в коленях интересно было наблюдать за тем, как изящные руки перемешивают колоду огромных карт Таро, пока их хозяйка нашептывала над ней какой-то заговор для точности предсказания. Саша протащила с собой игральные карты, стеклянную бутылку с монетами на всякий случай и иголку с серёжками, чтобы проколоть уши — потому что мама запрещала.       Аня с выражением читала вслух книги из списка литературы, пока Саша лежала головой у неё на коленях, доводя себя до осипшего голоса; настолько интересно было узнать, чем кончаются рассказы и повести. Саша вгоняла Аню в краску, когда на речке норовилась развязать её купальник и лишний раз укусить её в порыве игривости; Ане до одури сильно нравились следы на теле, которые оставляла Саша. Ночью они тайком выбирались в лес к озеру, купались в нём и жарили зефир над керосиновым фонариком — он почти всегда получался с пригарью, но слизывать остатки с чужих губ было невероятно сладко. Аня с утра отчаянно кидала в Сашу подушкой, когда она гордо седлала её, чтобы измазать пастой; Саша удерживалась сверху, и безоружной Ане оставалось смириться с наличием мятных усов и изредка бороды. Саша играла на гитаре у костра, Аня пела какие-то английские песни, и её голос под звонкое трещание дров и шуршание листвы казался особенно волшебным.       — Мы ведь никогда не перестанем общаться из-за спорта? — как-то раз спросила Аня довольно резко во время очередного обряда по призыву какого-то духа. Между ними с Сашей лежала тарелка с яйцом, выкраденным из столовой, и на ней же иголка.       — Никогда, — твёрдо отвечает Саша, быстро переключаясь на другую тему, — А нам точно нужно не сырое, а варёное яйцо?       — Да к чёрту это яйцо! — злится Аня, переживающая о других вещах, — Нам нужна клятва. Своя, собственная, понимаешь? — Саша старательно хмурит брови, сводит их к переносице, вспоминая всё, что знала о клятвах.       — Да, понимаю, — с серьёзным видом отвечает она, удовлетворяя Аню, — Я в кино видела, что самые крепкие клятвы это те, которые заключаются на крови, — не то, чтобы Аня была за идею наносить себе ранения, пусть и небольшие, но кино на тот момент было для них внушительным аргументом. Она взяла с тарелки иголку, быстро уколола свой палец и протянула Саше. После нехитрых манипуляций на двух ладонях, соединенных между собой, осталось два небольших кровяных пятнышка.       — Нам надо говорить что-то? — уточняет Аня, привыкшая тщательно следовать всём инструкциям. Они всё ещё не размыкали рук, чтобы вдруг не разрушить не данную пока клятву.       — Да, но я не помню, что. Можем придумать сами! — оживляется Саша, чуть не выпуская чужую руку, — Ой.       — Вот именно, что «ой»! Сиди ровно, а то ничего не получится. И думай, как начать, а то у меня ничего нет в мыслях, — говорит Аня, крепче сжимая чужую руку.       — Мы ни ссорам, ни медалям нашу дружбу не сдадим... — Саша в задумчивости потерла свободной рукой лоб, потому что дальше первых двух строчек никак не шло. Аня думала вместе с ней; неожиданно даже для себя, Аня через пару секунд подхватила начатый Сашей стишок.       — Мы ни ссорам, ни медалям нашу дружбу не сдадим. Вместе падали, вставали, вместе всех их победим! — восторженно восклицает Аня, забыв обо всех обрядах.       — Да, точно! — кивает Саша, наконец пожимая Анину руку, — Ты прямо поэтесса.       Саша нетерпеливо встряхивает головой. Черт, она ведь совсем потеряла счёт времени после того, как увидела это сообщение! На душе скреблись кошки — сентиментальная Аня их детские и немного забавные, но такие до боли искренние обещания тоже помнила; Аня придавала им гораздо больше значения, чем рациональная Саша. Глянув в верхний угол мобильного телефона, Саша ужаснулась — больше часа она ничего не отвечала Ане, просмотрев её сообщение, более того, даже вышла из сети. Отчего-то было важно, чтобы Аня вдруг не подумала, что Саша её игнорирует — она открыла клавиатуру, но все нужные слова, роящиеся в голове, исчезли в мгновение ока. И вместо тысячи символов она укладывается в одно предложение, толком не дающее понять её реакции на то, что в очередной раз первой к примирению шагнула Аня.

Саша, 21:59:

      «Давай сядем вместе на ужине, всё обсудим».